ЛИТЕРАТУРНОГО КОНКУРСА
имени Владимира Галактионовича Короленко.
Повесть Ивана Купка, весна 2026г.
«У любви не названа цена...»
«Есть натуры, будто заранее предназначенные
для тихого подвига любви».
(В.Г.Короленко).
* * *
На майские праздники 1984-ого года, я, девятнадцатилетний парнишка, с отцом и матерью, приехал в деревню к бабушке Элле, Главе нашей большой семьи, которой муж, мой дедушка, фронтовик, Пётр Иванович, с удовольствием и давно отдал эту Пальмовую Ветвь и почивал с 1945 года, когда они поженились, «на лаврах». Иногда в поле за трактором, иногда по деревне на тракторе...не на тракторе он был только в выходные и в праздники. И то не всегда. Вся деревня ходила к нему и просила, то то-то сё. Он спокойно, с уважением выслушивал каждого просящего. Потом уходил с ним, куда-то, может даже на другой край села, говоря Элле: «Мать, я скоро.»Бабуля была парторгом-коммунистом все эти годы, во всех четырёх деревнях, где они успели, за 40 лет, пожить с 1945-ого по 1984 годы. И вот теперь, здесь, в благодатной сытной, плодоносящей лесостепи, в отличии от Целины, где они «хлебнули щей», как грустно шутил дед, вдвоём, в пенсионном «наслаждении», они жили только ради своих детей и внуков.
К 1 мая собрались трое детей с супругами, пятеро внуков и я, среди них, самый старший из младших. Сидел в центре стола, в белой рубашке под цветущими розовыми вишнями, со значком Ленинского стипендиата и красным дипломом успешного окончания электротехнического техникума. Четверо внуков, младших меня на 7-9 лет, с удивлением поглядывали на мой семейный «бенефис». А восемь старших и ещё двое закадычных друзей-соседей Деда, хлопали меня по плечу и я был «гвоздём программы» на все длинные майские выходные. С удовольствием рассматривали красную корочку моего диплома, вложенный в него лист успеваемости со всеми пятёрками по одиннадцати предметам, тёмно-синий ромбик специального техникумовского значка и значок ленинского стипендиата в форме белой развёрнутой книги с большим золотым портретом Ленина. Никто из старших не спрашивал меня, а куда дальше проляжет мой жизненный путь —
я уже работал, после техникума, на большом заводе, вместе с отцом инженером электро-механиком в экспериментальной технической лаборатории его старого друга по Институту.
И перспектива жизненного трудоустройства, с обязательной двухлетней службой в Советской армии, у меня была отработана налицо. Но только Дед Пётр Иванович, всё, как-то искоса, то и дело, поглядывал на меня во время этих добродушных родных, и даже счастливых, особенно у женщин, разговоров. А в конце обеденного застолья, отвёл меня в свой цветущий пышный сад, на дальнюю скамеечку у самого забора и здесь началось Главное в моей жизни, как я понял только 40 лет спустя.
Разговаривал он со мной, не как с внуком, или отличником-студентом, и ни как с гордостью третьего поколения большой семьи. А как-то по другому, по особому. Спустя годы только, вспоминая этот важный момент, я понял, что он разговаривал со мной, как боевой офицер-командир с молодым солдатом, который с честью прошёл свой первый «жизненный бой». Но впереди были ещё долгие-долгие дороги Жизни и много-много новых боёв. И он, как бывалый командир, в свои 65 лет, должен и, просто категорически обязан, мне сказать главный способ (приём, умение) — как выжить в стольких сотнях боёв, иногда, по нескольку раз в день.
Но с бухты-барахты, он, естественно, это «золотое знание» выложить не мог. Он знал, что я самый «умный» внук в семье. И благодаря матери, читаю до 10 книг в неделю. Она работала в большом городском книжном магазине. Вид у меня всегда был сумрачный, не детский, ходил в секцию вольной борьбы, дворовое прозвище «куб» - по высоте я был, почти, такой же, как и по ширине плеч.
Нас с Дедом было видно со двора и я заметил много интересующихся, вопросительных взглядов всех остальных участников застолья. Даже бабушка Элла, казалось, была удивлена такой, абсолютно новой для неё ситуацией. Последний раз, так серьёзно, Дед при ней разговаривал с младшим сыном, лет десять назад, когда тот разводился в первом браке и терял от этого дочь Иру.
Дед «щупал» меня, как опытный минёр щупает проход в минном поле.
Сначала о моих сверстниках по техникуму: остались ли у меня там друзья, как мне с ними жилось? Он знал, что я был ещё старостой учебной группы, все четыре года учёбы, и, как сержант в армии, отвечал за своё подразделение из 24-х, взрослых, подростков-мужичков и 4-х девушек, перед начальниками. Особенно в сельхоз-отрядах, куда нас посылали, каждый сентябрь, 4 года подряд, на уборку картошки на "самый край цивилизации", как говорил мой отец, где-нибудь, на границе трёх областей. Долго он расспрашивал меня, а как я попал в студенческий строительный комсомольский отряд летом в 1982 году и ездил на всесоюзную ударную стройку «Уренгой-Помары-Ужгород-II» в Заполярье, хотя мне тогда не исполнилось даже полных 18 лет. Он тоже ездил на Целину по партийному призыву и здесь мы, друг друга, хорошо понимали. Я спокойно и уверенно рассказывал и он, покачивая своей большой лысой головой с широкой сединой на самом затылке, поддакивал и соглашался, пару раз даже удивился. Затем, убедившись, что он мне не надоел своими странными расспросами, он поговорил о науке и технике. Действительно ли меня привлекает завод отца, инженерия, все эти стальные технологии, проектная документация, станки-ЧПУ. При этом он знал, что своё первое техническое изобретение я сделал в 10 лет, вместе с отцом, сидя вечером на кухне, где на столе отец разложил чертёж заводской котельни. Отец за мою «рацуху» получил премию в десять советских рублей и торжественно вручил её мне на семейном ужине. Мама Люда с удовольствием взяла её в свои надёжные руки, потому что я, в свои 10 лет, даже сообразить не мог, насколько это были огромные для меня деньжищи.
После стройотряда в 1982 году, я привёз две тугих пачки из тех же красных десятирублёвок, но уже на сумму в 1110 рублей. И они, с материнской радостью, были честно влиты в наше семейное хозяйство её заботливыми руками. Но, сначала, мы втроём, два дня, ходили по ним, этим цветным хрустящим бумажкам, разбросанным материнской рукой, с её слезами, по всей квартире. В нашем семейном домашнем хозяйстве, когда-то, были и 109 рублей, честно заработанной мною первой заводской зарплаты, в августе 1980 года, когда мне не было и 15 лет, но я спокойно ходил в ночные смены в стекольном цеху, на первую свою заводскую практику, как зачисленный, только что, студент первого курса техникума.
Дед Пётр Иванович, все эти факты в своей большой, лысой, 65-летней голове, надёжно и уверенно сохранил: 1975, 1980, 1982 годы и вот теперь 1984 год. Траектория моей Судьбы перед ним вырисовывалась достаточно ярко, но…
Как потом мне рассказывала мама, он попал на войну в 1941 году и ему тоже, как мне сейчас, тогда было почти 19 лет. Прошёл её всю, до самого конца, в Берлине.
И тот, практически, мгновенный переход из нормальной в абсолютно ненормальную жизнь, был для него фаталистическим, так как оставил глубокую борозду навсегда.
Но, не смотря на эту огромную чёрную пропасть, он нашёл тогда, совсем молодым парнишкой, какой-то выход из «долины смерти» и теперь он, смотрел на меня и думал — как этому молодому солдату его показать, ему научить?
И спустя час с небольшим, он, вдруг, спросил меня: а девушка у тебя есть?
При этом он доверчиво, снизу, наклонившись, посмотрел на меня своими стальными серыми глазами военного офицера-командира. Я, как бы мог, ему не отвечать или даже соврать что-нибудь несусветное. Но я задумался, пытаясь понять скрытый смысл его простейшего, даже банального вопроса, но так и не понял. Такого жизненного опыта у меня просто физически ещё не было, чтобы в разговоре с очень умными, пожилыми людьми самому догадаться, что они от меня хотят или к чему они меня незаметно клонят? Поэтому я, нехотя, по-простецки, ответил: были две попытки. Но меня не выбрали.
Я утвердительно покачал головой, закусив губу. Мне было обидно до слёз, только три месяца назад, прекрасная гимнастка Ольга, с которой я только один раз танцевал на новогоднем карнавале в техникуме, уехала навсегда в столицу и не ответила на мои чувства ничем. Даже моя Мать не догадывалась о всех тонкостях моих душевных печалей, а вот Дед, с первого разговора по душам, как-то всё это узнал, прям сходу. Понятно, я был тогда перед ним "открытой книгой".
Дед задумался, а, потом, тоскливо посмотрел в землю перед собой: а ты не спеши, мой дорогой. Вот здесь совсем не спеши. Никуда от твоей трепетной чуткой души это Счастье Жизни не уйдёт. Вот видишь (он показал ладонью на бабулю во дворе, суетившуюся за уборкой стола после обеда), я со своей Эллочкой только в 24 своих года и познакомился, на смертном одре, тяжело раненный в военном госпитале в мае 1945 года. Так она меня два года выхаживала и живём мы с ней, теперь, уже 40 лет душа в душу. Да, она горячая казачка, говорлива, порой даже сварлива (Дед помнил, как однажды я, внук, в 1976-м году в январе, поругался с бабушкой Эллой в гостях у дальних родственников и убежал в зимний чужой лес.
И как её знакомые, потом, бегали-искали меня по всему лесу часа три, а я просто шёл по лесной, укатанной лесовозами дороге, сначала подальше от бабули с её придирками на восток, потом обратно в дом, когда замёрз и проголодался). Характер очень трудный, боевой, с войны такой остался, как-будто, она ещё там. Но лучшего Счастья в своей Жизни я больше не встречал. И не хотел встретить.
Я скептически покачал головой: нет, Деда, с такой я никогда в жизни…
Он громко рассмеялся, похлопал меня по плечу, довольный: а разве твои папа с мамой по другому живут?
Я тут же закивал головой: совершенно по-другому. Отец встретил мою маму на Целине, когда ей было 14 лет, а он был солдатом на 8 лет старшим. Потом они четыре года переписывались и только, потом, в 1965 году, поженились и родился я.
Я начал, про себя, вспоминать свои семейные эпизоды, под углом зрения Деда, и я не увидел ни одной, сколько-нибудь трагической, сварливой, жестокой сцены в моей семье между родителями.
Дед с бабулей были военными одногодками. А у Отца с Мамой было восемь лет разницы и отец всегда максимально старался быть с ней бережливым, чутким и нежным. Он носил её по жизни на руках. Так о таком говорят.
Всегда, все проблемы нашей семьи решались на кухне, за закрытыми передо мной дверьми, тихими голосами, шёпотом и со слезами. Меня это не тревожило. Почему-то я знал, что такой союз, как у отца с матерью, очень крепкий и разрушить его может…
Действительно, только в 1997 году, мы с отцом её потеряли из-за рака.
Дед весело покачиваясь спиной, смотрел, как, теперь я, прокручивал в голове разные эпизоды прошлого и он реально убеждался, что я рос-рос и вот вырос в благополучной любящей меня семье.
«Видишь как хорошо, - сказал он довольный, - и мы с Эллочкой, вдвоём 40 лет служим друг другу, любим, уважаем, заботимся, бережёмся. И твои папа с мамой уже 23 года вместе. Значит и тебе, благодаря нашему доброму и хорошему наследию от двух поколений, предстоит хорошая семейная жизнь. Только надо найти Её, свою половиночку, свою золотиночку. Единственную и неповторимую. И это очень трудно. Я прошёл всю войну, стрелял из 152-милиметровки по рейхстагу, а найти свою Сердешную так и не смог. Она сама меня нашла, еле живым на госпитальной койке. И я, уже 40 лет, живу в тихой и светлой радости. Даже, если из Эллочки блещут гром и молнии.»
Я, озадачился такой глубокой философией и с пониманием и одобрением, смотрел на его крепкую, жёсткую спину мастера своего дела, отца большой семьи, умного, хозяйственного человека, который, за сорок лет, четыре раза начинал свой дом в новом месте с нуля и всегда он у него был красавцем. Мать вспоминала, что покидали, и Южный Сахалин, и Целину, и Северный Кавказ с большой тоской по оставляемому дому. Но Дед всегда вёз в большом фургоне семью вперёд, потому что понимал, что ни там, ни там, ни там, его дети спокойно, хорошо жить бы не смогли. И он совершал этот подвиг нового великого семейного Подвижничества во имя детей и во имя их Прекрасной Матери Эллочки, любви всей его жизни. Ставшей смыслом всему.
Зато теперь, 40 лет спустя, сидя 1 мая 1984 года в цветущем саду своего большого деревенского дома, в шумной компании друзей, детей и внуков, держа меня левой рукой, гордость семьи в третьем поколении, Дед был полностью доволен всей своей жизнью. Мы ещё некоторое время просидели вместе, смотря вдвоём на суетившихся во дворе, каким-то одинаково-спокойным, уверенным и мудрым взглядом.
Дед про себя вспоминал самые жёсткие поворотные моменты, когда надо было, после семи лет трудной жизни на Южном Сахалине, где ничто не напоминало ему о войне, всё оставить и, на машине, водителем, хорошо, что летом, отмахать 5000 км на запад на Целину в северный Казахстан.
Трое детей, потом, разлетелись в большую жизнь именно с Целины. После двадцати лет целинной, такой же трудной, в дикой степи, жизни, в 1969 году, он перевёз семью на Северный Кавказ, к Тереку, в станицу терекского кавказского казачества, где его младшая дочь, моя родная тётя, младшая сестра моей матери, вышла замуж и потом жила с мужем вместе 50 лет подряд.
Я знал о всех этих переездах и сопряжённых с ними материальных потерях от своей матери. Она любила перебирать семейный альбом, отец даже специально научился фотографировать и втягивал меня в это «гиблое» дело. Но для меня это была целая профессия, фотокорреспондент, и я, явно, не хотел им быть. Хотя сейчас, спустя 47 лет с тех дней, иногда, в сутки, делаю до десятка цифровых изображений в форме фотографий и опыт, заложенный отцом в меня тогда, давным-давно, сейчас даёт о себе знать, чем-то для меня совершенно неожиданным. Поэтому, пользуясь случаем, а Дед сам начал такой разговор, я, всё-таки, спросил его, хотя это было явно не вежливо, но мне казалось, что такая перемена мест в его жизни была не на пользу. Как он был трактористом, так и остался. И вот я спросил Деда: а что, ты совсем не жалеешь о своих больших переездах Сахалин-Целина-Кавказ и теперь сюда в лесостепь средней полосы? Ведь большие потери, наверное? Так всю жизнь на тракторе и пашешь, не разгибаясь?
Дед с удивлением и улыбкой посмотрел на меня. Такого вопроса он не ожидал никак. И он характеризовал меня уже как «малого мужичка». Он опять снизу, наклонившись, посмотрел на меня своим пронзительным серым взглядом: вот если бы не Эллочка, то не было бы таких переездов. У неё накипало в душе. Она тускнела, тускнела в рутине и невероятном напряжении будней, а потом, когда я понимал, что всё! Тогда мы быстро загорались идеей переезда на новые земли, в новую жизнь. С Целиной было легче всего — партийный призыв на всю страну!
А я и она фронтовики, нам вообще было проще, и с людьми говорить, и пример показывать, и руководила она парторганизацией колхоза дерзко и самоотверженно. А на Кавказ поехали уже из-за дочери младшей. Ты же сам знаешь, младшая Олечка — это копия Эллочки, такая же, и внешне, и по характеру. Вот твоя мать, моя старшая дочь Люда, с моим характером и моими взглядами на жизнь. Поэтому Элла хотела буквально каждый день видеть младшенькую дочурку и быстро решать все её жизненные проблемы вместо неё.
А нельзя было в чужую молодую семью со своим уставом. Вот и пришлось нам с Кавказа сюда, поближе к твоей маме и её младшему брату, моему сыну, переезжать. И вот только здесь. наконец-то, в 65 лет, Элла довольна. Ну, если она довольна, то и мне «хлеб и соль» сладки! В семье Женщина всему Душа.
От неё идёт свет на твоё сердце или не идёт. Вдохновляет она тебя снова и снова «нырять в рутину» повседневности и борясь, выживать в ней. Только она устраивает дом так, что ты в нём полностью восстанавливаешься после всех своих трудов тяжких. А трудиться, во все времена, приходится нам с солёным потом на губах. Мы семья тружеников. Вот и ты, в 14 лет, свои первые сто рублей заработал на заводе в ночную смену в стекольном цеху возле печки в 3000 градусов. И сейчас работаешь тоже на заводе. Потом в армию на два года. И снова на завод к отцу. Вместе.
Но, самое главное, жениться не спеши. Много красивых и манящих собой женщин. Но Единственная только одна. Та которая спасёт, выходит, потянет лямку, из горящей избы на руках вынесет, и детей тебе здоровых родит, и накормит всех, и песню всем споёт, и станцует, и за ночь всё выстирает и зашьёт. Ой, много всего будет ещё впереди.
Это была единственная беседа по душам с Дедом Петром Ивановичем. Она всплыла из глубин моей памяти весной 2024 года, сорок лет спустя, благодаря моему старому другу Жарптице (псевдоним), который попросил помочь ему в Алтайском краевом культурологическом конкурсе в «Память о Целине».
Из-за этого, я начал вспоминать о роли Целины в моей жизни, о том, как мои отец и мать там, впервые познакомились на уборке колхозного урожая, а спустя четыре года поженились. Как моя мама жила там 12 лет с 1952 по 1964, а потом уехала к отцу замуж. А Дед Пётр и бабуля Элла остались там с двумя младшими детьми. Раскручивая, не спеша, тоненькую ниточку своих своих далёких воспоминаний, я вспомнил и тот первомайский разговор с Дедом Петром Ивановичем с тем моим трудным вопросом: за чем ты туда, на Целину, приехал, а потом оттуда и уехал, спустя годы?
Мой дорогой друг, алтаец, Жарптица, просил меня просто принять участие и написать одно художественное эссе по мотивам одной из восьми выставочных картин о Целине в Барнауле. Но работа моего ума на этом не останавливалась. И чем дольше я рассматривал картины того времени, тем ближе стали и мои давнишние семейные хроники, а в них нетленные мне образы Деда, Бабули, Матери и Отца. Я понял, что у меня есть «литературный пыл и жар» для каждой картины сделать эссе. Но в ходе своего написания, эссе, почему-то легко переросли в стихотворения. Даже вспомнился мой лучший университетский (1987-1989 годы) друг Сашка Первоцвет. Нашлась и ему моя светлая душевная мелодия. Конкурс ушёл в прошлое, почти забылся, дипломов и премий не было, но главное, что он оставил для меня удивительно добрые и светлые воспоминания, улучшил мою семейную память, осветил корни моего родового дерева, спустя долгие годы.
Всегда приятно понять, что жизнь, за 60 лет, имела достойную основу и у меня такие Предки, которыми можно было спокойно, и теперь уже навсегда, восхищаться всей душой. Мне даже понравилось подписывать картины своими стихами на их мотивы.
Картине художницы Рудзите Илае Рихардовны из Барнаула, годы жизни 1937-2022, «Целинница» (1974г.), посвящено моё стихотворение:
Два ведра наполненных водой,
Принесет к себе она домой.
Печь растоплена охапкою из дров.
А на луге нет уже цветов.
Осень снова перепашет поле.
Собран урожаем этот год.
И лишь птица певчая на воле,
Вечерами под окном поет:
"Вся в трудах по жизни и судьбе,
Она просто бабушкой тебе..."
Памяти моей целинницы, бабушке Элле, матери троих детей, парторгу колхоза, медсестры в 1942-1945гг., спасшей в бою моего деда Петра Ивановича.Сентябрь. Сонные стога,
На поле выжидают час,
Их заскирдуют про запас,
Придут с колхозного двора,
Под песен чистый глас.
Да, загрохочут трактора.
Машины сцепят поводок -
Грузовики из автобата.
А!! Здесь помощники, солдаты!
Бывалые все шофера.
Три года радуют колхоз,
Своею помощью серьёзной.
Бывает Армия не грозной,
А лишь упорно-трудовой,
А потому, что есть Народной!
Все комсомольцы, молодцы,
И кормят сытно их девчата...
Вдруг, встретилась Душа солдата,
Со взглядом и теперь Судьба,
У замкомвзвода автобата,
На полем этом сложена!
Памяти первой встречи моего отца Ивана Ивановича, солдата-шофера с моей мамой Людмилой Петровной на сборе урожая у Иртыша. Свадьба состоялась через 4 года,а моё рождение в сентябре 1965-ого.
Картине художника Филонова Фёдора Андреевича (1919-2007г.ж.)
"Вечер на Целине. 1954 год." посвящено моё стихотворение:
Для МТСа тракторной бригады,
Остались порции лишь три.
Она, дождалась и пришли,
Все исхудалые машины,
Что с трактористами внутри.
Пахали целый день с рассвета,
Они торчащую стерню.
А плуги грузно застревали,
И все прицепы звонко рвались,
Чтоб плуг не выпал в колею.
И хорошо, что нет дождя,
Листает землю снова плуг,
Но занемеют руки вдруг -
От грохота и боли, и тогда,
Понимаешь - очень нужен Друг!
Он в дальнем конце поля,
Но всегда, твой слышит свист.
И сам соображает - вот дизеля
Тебе несёт хоть с пол-ведра,
Но этого добраться к МТС хватает.
Туда, где дождались нас повара,
А Сашка прибауткой их ласкает,
И ты вздохнешь, стерев всю грязь с лица,
И повариха враз узнает: так это Ты!
Да, Солнце нежное моё, это просто я!
Конкурс ушёл в прошлое, почти забылся, дипломов и премий от него мне не было, а я и не ждал. Главное, что он оставил для меня удивительно добрые и светлые воспоминания, восстановил большую страницу моей семейной памяти, осветил корни моего родового дерева, спустя долгие, для меня, 40 лет.
Всегда приятно просто отчётливо понять, что жизнь, в мои-то ровно шестьдесят лет, имела достойную основу и у меня такие Предки, которыми можно спокойно, и теперь уже навсегда, восхищаться всей душой. Мне даже понравилось подписывать алтайские картины своими стихами. Здесь все восемь картин я не показываю - отдельное художественное эссе.
Тот же неугомонный, мой старый друг (вместе с 2004 года) Жарптица, вынудил меня, летом 2025 года, заняться «цифровым искусством», что, в быту, по-простецки, у нас зовётся «диджитал арт». Теперь я сам смогу по интересным и важным мне темам создавать максимально привлекательные картины, с помощью ИИ (искусственного интеллекта), чтобы писать под ними свои собственные стихи. Этакий китайский классический стиль.
Сегодня, когда мне уже легко перевалило за 60 лет и разговор с Дедом Петром Ивановичем, становился для меня ключом к пониманию всей моей несчастной личной жизни за все эти пролетевшие годы.
Безусловно, Дед отдал всю свою жизнь ради своей ненаглядной Эллочки, чей жёсткий боевой характер позволил, во время войны, вырвать его из лап смерти. И с этой жизненной установкой, Элла ушла в гражданскую послевоенную жизнь. Но, предельно ясно, что это вызывало у обычных, никогда не воевавших людей, а тем более в таких далёких местах, где о войне только что-то слышали, как, например, Южный Сахалин, резкое неприятие. Поэтому, там за семь лет жизни у неё накопились труднейшие противостояния, которые и фронтовик-офицер Дед тоже не смог решить, при всей своей человеческой мудрости. Поэтому переезд на Целину был спасением её от пост-военного синдрома, который, за один год, врятли бы исчез. Поэтому четыре раза Дед перевозил семью в новые места, строил там новые дома и заново, практически с нуля, обрастал домовым хозяйством во имя Эллочкиного Душевного Спокойствия.
В четвёртом своём доме, они дожили до годовщины 55 лет совместной жизни. И это теперь для меня значит, как пример Его чистого тихого Подвига истинной Любви, вынесенной из самого горнила войны.
Это факт, что подвиг во имя Любви, никакой цены не имеет. Не может и не должен оцениваться материально, а исключительно Духовно, божественными канонами.
Сколько раз, ради её счастья и блеска в глазах, тебе придётся терпеть материальные лишения, начинать жизнь с нуля — это не важно. Важно только Её светлое радостное счастливое состояние души, потому, что ты её любишь до самой глубины своей души.
Вторым гигантским примером для меня был подвиг самоотверженной любви моего Отца, когда у моей Мамы обнаружился «рак», и он 12 лет подряд боролся за её жизнь. И после четырёх операций и отказа врачей, он пять месяцев подряд «умирал» вместе с ней дома,
у её кровати. Держа её за руку. Её не стало 30 мая. Со дня свадьбы, вместе, они были 33 года подряд, а ещё с 4-мя годами почтовой переписки — все 37-мь лет.
Эти две великолепные героические любовные истории Деда и Отца в моей жизни, сегодня я вижу с максимальной степенью детализации (так говорят у нас в «диджитал арт») в стиле «фотореализма». И даже мог бы «спромптить» несколько шедевров (так у нас называют абрисы высшего уровня мастерства) этих историй, проиллюстрировать их и увековечить в интернете на своём веб-сайте, посвящённом Байкальскому космическому лифту, а не вечной Любви.
«Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки, а девушки потом!»
Но при этом меня всегда в этой теме не покидала мысль: а ты? Достоин ли ты своих героических предков?
Естественно у меня были и свои личные события 2012-2024 годов, о трагичности которых нет даже никаких душевных сил говорить, настолько уже всё выплакано. И они мне легко доказывают — да, ты достоин!
И памяти своего прекрасного Деда Петра, и памяти своего Отца Ивана.
И если бы, был второй разговор по душам с Дедом сегодня, в его новые 102 года, то мне было бы ни грамма не стыдно отчитаться перед ним за свою личную жизнь. Как и перед Отцом, умершем в моих заботах о нём, спустя 12 лет после смерти его жены и моей Мамы. И это при его острой сердечной недостаточности от 12 лет борьбы за жизнь матери в полный износ всех своих сил.
Ему бы сейчас было бы 86 лет. И мой старый друг с 2012 года, с псевдонимом Казантипия, кстати, она член Союза писателей и поэтов Крыма, 28 декабря 2025 года тоже отпраздновала своё 86 летие.
Обычно, как мы жили с Отцом вдвоём, то по вечерам, с начала, с ним играли в домино, несколько партий, потом в шашки, потом в карты и, на закуску, в шахматы несколько партий, обязательно. Наш с ним разговор, с учётом моих личных обстоятельств 2012-2024 года, до которых он не дожил, умерев в 2009 году, был бы тихим плачем двух стариков. Он бы плакал о своей Людмиле. А я о своей Ирине.
Но, в данный момент реальности, сидя за бывалым, слегка и кое-где тёртым компьютером, подаренным мне на ДР моим старым (с 2010г.) другом с псевдонимом Ксандр, я, без детей и внуков (жена не могла), хорошо понимаю, что в жизни каждого из нас есть только два периода — до Большой всепоглощающей Любви и после неё.
И это «после» наступает всегда. Чтобы ты не делал и каких огромных сил не прилагал ради спасения жизни своей второй половинки.
Поэтому я сам себе придумал, такой необходимый мне, второй разговор по душам с моим любимым Дедом Петром Ивановичем, если бы он, вдруг, нашёл меня, случайно, волею Небес. Деда весело улыбаясь и обнимая меня: привет, мой дорогой внучек! Сорок лет прошло и ты теперь такой же лысый, каким был и я, в тот наш первый разговор 1 мая 1984 года.
Я ему в ответ с радостью: привет, дедуля, как хорошо, что ты меня нашёл!
Деда: а нетрудно-нетрудно, ты с Небес, передо мной всегда, как на ладони.
Я покачивая грустно головой: и как тебе прошедшие 40 лет?
Деда грустно: да, братец мой, попал ты в передрягу. Как я в 1941-м. Только у меня за 4 года всё закончилось, а у тебя с 1991 года, ни конца, ни краю передрягам не видать. Ну поэтому жизнь вся твоя так неловко и скучилась. В 60 лет бобылём, без детей и внуков. Сам себе режиссёр, как у вас тут внизу, на земле, частенько поговаривают.
Я согласно кивая головой: деда, спасибо за ясность и чистую мудрость. Душеспасительно говоришь.
Деда, махнув рукой: да у тебя всё нормально с твоим Душеспасением. Уж поверь! Мы все тут, и я, и Элла, и твоя мама Люда, и Отец твой, за тебя молимся каждый день. Как у нас тут наверху говорят, ангельствуем по мытарям нашим.
Я задумчиво, сквозь подступившие слёзы, смотрю на морской прибой: спасибо! Слышу часто вас, особенно Матушку! Так что, Деда, что посоветуешь? Как мне дальше жить?
Деда: ну ты верни себе Любовь. Самолётов космических у тебя хватает, лифтов там всяких и даже лунная экспедиция на носу блестит. А вот Её верни.
Я удивлённо всплеснув руками: но как это возможно здесь на земле?
Деда: верни не человека, ушедшего в прах, а верни Любовь, как твоё отношение к другому человеку. Без Любви нам мужикам нельзя. Если потерял, если умерла, ищи теперь заново. С этим миром, просто сам чёрт ногу сломит, сижу на Небесах, во все стороны вижу Всё!
А Вселенную нашу понять не могу. А куда вам тогда, бедным землянам?! Вы вообще пока в глине земной погрязли и вошкаетесь в ней годами. А вот с Любовью, коли найдёшь своего ангелочка-спасителя, коли страшно-сильно тебе, родимому, повезёт, то и воспринимать всё это наше казённое «Бытие еси днесь» будет полегче. Даже дышать легче. Сам знаешь, как это важно с возрастом.
Если из одного земного места, в Душе, улетишь, то в другое точно прибудешь. В четвёртом доме нам с Эллой было гораздо поспокойней, всех трёх предыдущих. Средняя полоса России, когда кругом лесостепь, холмы, перелески, ручейки. И людей больше, и люди наши, славяне, мягкие, спокойные.
Но пошла перестройка, всё кувырком с этим «горби». Ельцин повёл в 1991 году страну в 1913 год, до коммунистов, изобрёл ельцин-Овскую петлю времени. Вот в ней сейчас все и загрузли, болтаются как мухи в укропе. Никак из этой белеберды выбраться не могут люди, уже бедные совсем.
Я качая головой: ладно, Деда, дела мирские. Вам то они там, наверху, зачем?
Деда: так все снизу наверх к нам смотрят и просят. Хотя, вру, не все конешно.
Я повернувшись к его сияющему, чуть заметно, лику: мне как быть?
Он обернулся ко мне и опять, как тогда в 1984-м, нагнувшись, глядя снизу своими стальными глазами, точнее — как-будто бы, глядя: ну ты у нас никогда не был из робкого десятка. Всегда нас там наверху радовал. Ну да, возраст, по земным меркам, у тебя уже "засць!", кое-что и не можешь. А с другой стороны, сидишь сейчас на компе в прямом диалоге с небесным своим ангелом-защитником и даже смерть тебе не страшна.
Да и не ищешь ты её, погибель. Вот так и дальше. Как такие же, как ты, ребята говорят: сквозь тернии — к звёздам!
В 60 лет жизнь становится великолепной, если умён и сосредоточен. Чудес сейчас станет больше. Не таких как в детстве — под подушкой новогодний подарок. А по настоящему больших чудес. Внимательно наблюдай за ними. Они выведут.
И роман ты пишешь свой — как дожить до 2091 года. Смешно конешно, но первые 896.900 знаков я твоих прочёл на одном дыхании, секунд за восемь.
Два раза возвращался к твоему способу получения луноводы в кратере Архимеда на южном полюсе Луны. Неожиданно ты это придумал, молодец.
Я перебил его успокоительную тональность: а где она может быть сейчас?
Деда: да прям возле тебя, наверное, поблизости...
Порыв морского бриза на майском берегу Азовского моря Восточного Крыма сделал своё дело внезапным криком стаи чаек и диалог с Дедом, куда-то, у меня из головы исчез.
Или я устал его «ретранслировать» словами и записывать в свою походную тетрадь любимой гелиевой синей ручкой под заглавием:
«Есть натуры, будто заранее предназначенные для тихого подвига любви».
Закончив текст последней фразой:
«Есть подвиг выживания после тихого подвига любви».
