"Всегда, когда только можете говорить о медиках,

говорите о них только Доброе - они того заслуживают!"

(Ф.М.Достоевский)

«Действительное противоречие заключается в том,

что СССР готовился к активной обороне,

но так, что предполагаемое ею ответное наступление

было нереальным.»

(Валерий Попов, статья «1941: тайна поражения.»

Журнал «Новый мир» №8, 1998 г.)

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить!

(Фёдор Тютчев. 1866 год.)

ПРОЛОГ

* * *

Мама моей мамы - бабушка Элла, родилась в 1922 году, а 23 июня 1941-ого года, в числе первых, ринулась медицинским добровольцем на фронт против фашистов. Впрочем, как и я, пошёл санитаром-добровольцем в районный ковидо-госпиталь в 2020-м году.
Дочь Эллы, моя мама Люда, по настоянию Эллы, стала библиотекарем в 1964 году. Но в 1990 году, гены дали знать и Люда
стала медсестрой в городском обществе слепых.
В 1990-1991 годах я работал в институте клинической радиологии АМН СССР с чернобыльцами. Затем, после распада СССР в 1991 году, помогал матери в обществе слепых, в свободное время от поисков работы по основной специальности "электромашиностроение".
В 1997 году, 30 мая, Люды не стало, хоронили всей семьёй, вместе с приехавшей из деревни Эллой. А с этой моей бабушкой мне всегда было сложнее общаться, чем с папиной мамой Марией.
Хотя, казалось бы, идеальная формула: внук + бабуля = любовь. Но, как говорила мне моя мама Люда: во всём тяжёлом характере бабушки была виновата страшная война. Где Элла спасла от гибели артиллериста Петра, ставшего ей мужем.
И, безусловно, не только его, работая медсестрой в полевом военном госпитале с 1941 по 1945 годы!
В 1990-1995 году, мама Люда начала составлять мне, 25-летнему молодому человеку, моё Родовое Дерево,
используя свои 25-летние (с 1964 года) навыки библиографа, культуролога и архивиста. И самым первым у меня
был для неё вопрос: почему бабуля Элла в анкетах писала "сирота из детдома", а зимой 1974 года, мы с ней
поехали в Ленинград, к каким-то родственникам, с которыми у неё была очень тёплая встреча со слезами
на глазах? С теми самыми, о которых мы с мамой Людой, ничего не знали. А Элла искала их 30 лет по всем
советским архивам. Моя мама считала что, бабушка Элла, ветеран войны и активная настоящая коммунистка,
скрывала свои данные о маме и папе ленинградцах, потому что они, сначала, дважды попадали под
репрессии в Ленинграде 1934 и 1937 годов, потом в Блокаду 1941-1944 годов. А добило их, наверное,
но точных данных у неё не было, дело ленинградских врачей января 1953 года Иосифа Сталина.
Кажется, куда страшней только 900 дней Блокады, но у родителей Эллы были ещё и другие тяжелейшие удары
по судьбе от трёх волн сталинских репрессий. В сумме, это, наверное, уровень Святых равноапостольных
мучеников. Выше всех человеческих возможных и невозможных душевных сил.

--------------------------------

Далее - устные рассказы мамы Люды 1991-1995 годов о родителях её мамы Эллы,

Вениамине и Фимме, собранные мною в текст, тридцать лет спустя.

--------------------------------

Часть первая: 1934-1935 годы в Ленинграде.

* * *

Матвей Котофеевич появился в семье ленинградских врачей скорой помощи Вени и Фиммы летом 1934 года,
когда девочке Элле было уже 12 лет, во время летних каникул, под Ленинградом, в деревне у отца Фиммы
пенсионера Титыча, пчеловода и местного знахаря небольшой деревушки, среди леса, в 60 километрах
от Ленинграда на юго-восток. Деревенские мальчишки, забавы ради, поддразнить Эллу, решили утопить
на её глазах тёмно-серого, сибирской породы, котёнка. Но разве Элла могла позволить такое варварство
- в озеро быстро улетели только трое глупых обидчиков, а маленький котик был спасён!
Поэтому, 1 сентября 1934 года в Питере, она уходила утром в свой 7-й класс, нежно прощаясь с питомцем
Матюшенькой, по простому, Матвеем. Это была концепция её Отца Вени - пусть тренируется на котёнке, быстрее
станет медиком и взрослым! Но Элла и так, с 8 лет, ходила к маме с отцом на работу за 5 кварталов от дома.
Поэтому, к 12 годам уже имела, не слишком плохое, медицинское "образование".
И Матвей пошёл от него в крепь и вширь. Платя спасительнице за это полнейшим послушанием. Элла, как-то
осенним вечером, осознала, что Матвей понимает её не только словами, но и мысленно, что очень её озадачило.
С отцом и с матерью у неё такого не было, а с котом, пожалуйста! Она боялась, что маленький начнёт шалить и
родители выгонят его за какой-нить квартирный ущерб. Поэтому, сразу же после школы, дома, Матюша, тут же
помещался под синюю кофту на грудь - под полный контроль Эллы. Наступившей сырой осенью, он там быстро согревался, мурчал и высунув мордочку, любил сосать мочки уха, особенно справа. Вызывая у Эллы от этой щекотки хихиканье.
Тем не менее, этой осенью девочка, впервые за 11 лет, ни разу не болела, даже когда в классе, под конец ноября,
был повальный грипп у всех других детей.
Веня переглянулся с Фиммой и начали присматриваться к коту поближе. Дочь стала спокойней, рассудительней,
обучая Матюшу ходить в туалет в коробочку, с порванными на кусочки, старыми газетами. Он не понимал принципа
этой её "волшебной механики", но всегда выполнял требуемую от него чистоплотность. Родители, в помощь, приносили
с работы свои медицинские противо-вошные, противо-блоховые, противо-клещевые и анти-глистовые препараты.
Каждый день, Матвей аккуратно, не спеша, вычесывался специальной деревянной мягенькой расчёской. И тут,
оказалось, что он породистый сибирский кот! Сибирский синий!
Густую сероватую шерсть Элла не выбрасывала, а складывала теперь в специальный мешочек и мечтала, как её
бабушка в деревне, связать из шерсти носки и варежки Отцу. Отец очень гордился этой её мечтой, до которой, ах
как жаль, ещё было далековато.
Но грянуло первое декабря 1934 года - в Ленинграде убили большого партийного активиста Кирова. Пошли чистки,
так называемых "зиновьевцев", "каменевцев" и "троцкистов", честно говоря, просто людей одной и той же национальности, плюс ещё вторым признаком - из интеллигенции. Спорщики и конкуренты Сталину нужны не были - страна в окружении врагов - о чём тут спорить?
Естественно, под "эту гребёнку" попали Веня и Фимма, которые имели "грех" заботиться об умиравшей от рака лёгких, второй жены Зиновьева, коммунистке Злате Ионовне Лилиной (Левиной, Бернштейн), примерно с 1922-ого по 1928-ой
годы. Пользовалась их отличными медицинскими услугами и коммунистка Сарра Наумовна Равич, до 1926 года, комиссар внутренних дел Петросовета, первая жена Зиновьева. Просто потому, что хорошие врачи всегда нарасхват, особенно,
в таком большом городе, как Ленинград. Особенно, если это семейная пара единомышленников.
Поэтому полгода, до начала мая 1935 года, Элла жила с Матвеем, в квартире одна - ей помогала соседка по этажу,
Зосима, землячка Фиммы, из одной деревни. А также некоторые работники родной станции скорой помощи, которых
Веня и Фимма, раз или по несколько раз, начиная с 1922 года, спасали от болезней и профессионального выгорания.
К 10 мая 1935 года мужа с женой, по многочисленным ходатайствам коллег-врачей и медиков со всего Ленинграда, выпустили на свободу. О, как они спешили домой! Что там?!
А там всё в порядке! Чистота, картошка сварена, соль и чай в коробочках на застелённом клеёнкой кухонном столе.
Кипяток в чайнике. Заварка в коробочке.
Понятно, что за такие экстремальные полгода, Элла повзрослела "прыжком", но, внешне, Фимочка видела в дочери
ещё всё ту же девочку маленького росточка. А кот "разжирел" - поставил "диагноз" Веня, улыбаясь. Матёрый Матвей!
Нет-нет, Элла точно знала, что это мускулы. Сибиряк он, ведь, везде Сибиряк!
Здоровье обоих родителей было, мягко сказано, подорвано пытками и холодными, всегда мокрыми застенками.
Поэтому новым главным врачом в семье стала «медик» Элла и её «медбрат» Матвей Котофеевич Матёрый.
Многим котолюбам известно, как коты, прижавшись к хозяину, мурчат. Всех умиляет эстетика вопроса, но там чистая физиотерапия, то есть медицина. Этот эффект, в 21 веке, назовут электрофорезом и создадут такой специальный медицинский электромагнитный прибор от бытовой электросети.
Оба супруга, слабые, кволенькие, ложились на кровать, на спину, рядышком. Глав-семей-врач Элла торжественно заносила медбрата Матвея и начиналась физиотерапия, сначала Вени, потом доставалось Фимме, а засыпал кот на её сердце, головой прижавшись к её горлу, давно и глухо кашлявшему.

При каждом её глухом всхлипе в лёгких, он, мужественно, не раскрывая глаз, начинал мурчать, топча передними лапками
её впалую грудь, солнечное сплетение и рёбра. (Комментарий автора И.Купка - также делал кот Матвей в 1992-м году с моей мамой Людмилой. Также делала моя кошка Маша с моей женой Ириной в 2022-м году.)
Когда все трое засыпали, глав-семей-врач Элла тихо укрывала их большим тёплым одеялом. А сама занималась квартирным хозяйством: варила, шила, стирала, мыла полы и тому подобное.
Родителей у папы Вени не было - они погибли до и во время первой мировой войны. Поэтому у них с Фиммой были "общие",
на двоих, папа и мама. Для Эллы - это просто дед Титыч и бабуля Матрёновна, да, по имени Матрёна. Но муж её звал Матрёновна.
После 20 мая, Титыч приехал из деревни в Ленинград на телеге, на Васильевский остров, к дому дочери на 4-ую линию.
И забрал всех четверых к себе в деревню: Веню, Фимму, Матвея и Эллу, успешно закончившую 7-й класс средней школы. Дед-пчеловод врачевал людей пчелиным ядом и девятью разными другими пчёло-продуктами. А тут у своих детей такая существенная проблема по здоровью, после тюремных застенок. Мёд, картошка, помидоры, огурцы, редька, имбирь, лекарственные травы и Матвей. Явно пристрастившийся, по ночам, ловить в деревенской избе мышей. А затем торжественно, утром приносить их в кровать к Элле, спросонку, вызывая у неё бурный ажиотаж - а кто из нас любит мышей?
И главное — а за что?
"Мышат спасти не удавалось, как наша Элла не старалась,"- грустно шутил Веня. Они всегда, как она считала, бессмысленно умирали, из-за глупой прихоти Матвея! Она резко изменила к нему отношение - даже он был таким
поражён. Семейный совет четырёх - Титыча, Матрёновны, Вени и Фиммы решил - пусть Матвей вместо мышей, ловит рыбу, как соседский кот Васька. Но для этого кто-то должен был ходить с ним на рыбалку?!
Ответ у Титыча был прост: Элла!
Переборов себя, она восстановила в своей жизни статус-кво Матвея и научила его ловить карасиков в местном пруду.
Но не так всё просто - ловить юркую мелочь было не возможно среди коряг. Поэтому пришлось перейти на более крупную мишень. И в первый же раз такое решение чуть не стоило Матвею жизни - крупный карась потащил его на самое дно!
Элла такое пропустить не могла - щучкой за ними в пруд! Второй раз она спасла Матвею жизнь в этом же пруду, как и год назад. Карась был размером в пол-кота. Адреналин сделал своё дело и теперь битва за добычу стала кредом жизни для Матвея. Куда подевалась функция медбрата? Летом эту функцию успешно выполняло Солнце своим теплом. А вот ловить карасей оно не умело. И Матвей стал кормильцем пяти людей сразу! За три месяца лета, по рискам Эллы на большом бревне под сараем, Матвей словил аж 127 карасей и каких! А это стало существенным подспорьем в восстановлении организмов Вени и Фиммы.
Так, что 1 сентября 1935 года не только Элла пошла "на работу", в школу, учиться в 8-ой класс, но и два опытнейших врача вернулись в строй ленинградской городской станции скорой помощи. Весь трудовой коллектив врачей и медиков был в восторге до слёз! В это трудно было поверить!
Вернулся и Матвей в городскую без-рыбно и без-мышную жизнь: какая тоска...если бы он мог плакать, то каждый день на подоконнике, где он тоскливо сидел, пялясь в квартирное окно третьего этажа, была бы целая лужица из его слезинок.
Веня тут же провёл "работу над ошибками" первого полугодия 1935-ого года. Два нанятых им столярных мастера, переделали квартиру под проживание "девочки и кота" без взрослых. Мастера приготовили жильё под зимние холода - переделали печь, сделали прямую противо-дымовую вытяжку, систему задвижек, поворотную вентиляцию, как из квартиры, так и, наоборот, внутрь квартиры. Досталось и канализации. Варить еду можно было на печи, внутри, не заметно, для взглядов с улицы. Весь домашний мусор Веня учил Фимму и Эллу переделывать в печное топливо. Сделали скрытые
ниши, и анти-противо-пожарно, запасли промасляную дровяную щепу в обёрточках. За печью сделали, скрытую от глаз, нишу сушилку. И многие другие полезные бытовые детали для детского выживания.
Веня и представить себе не мог, что это скоро пригодится в их Семейной Жизни!
Переделал он себе и Фимме рабочую одежду, на случай такого же внезапного ареста на работе, как в декабре 1934 года. Верблюжьи утепляющие поясочки, шерстяные гетры, скрытые в рукавах, шерстяные перчатки. Досталось и обуви - с двойным дном и жёсткими носаками.
Раньше самыми страшными врагами у Вени был вирус и микроб. Сейчас враги были с руками и ногами, но с пустыми головами: живые мертвецы. И пока, в 1935-м, они "сидели" смирно и не мешали жить. Пока.

Часть вторая: 1936-1937 годы в Ленинграде.

* * *

А приход Нового 1936-ого Года отпраздновали очень хорошо, всем дружным большим трудовым коллективом медицинской станции скорой помощи. Дети забрали из деревни на весь декабрь Титыча и Матрёновну. Дед с большим интересом ознакомился с защитой квартиры и, как старый партизан, добавил целый ряд существенных деталей: смазку петель на дверях свиным жиром, крюк массивного железного стопора для анти-взлома дверей, три высокопрочных «англицких» замка,
тайный колокольчик-оповещатель и так далее. Дед военное дело знал! Веня от благодарности чуть не заплакал.
Титыч широко улыбался и хлопал его по плечу: пробьёмся! Первую мировую пережили, революцию, Антанту, гражданскую войну... И год 1936-й полетел, месяц за месяцем.
Питер жил очень насыщенной жизнью, профессионалов своего дела здесь любили, а врачи вообще были просто нарасхват!
Полоса белая - полоса черная. 1936-й год - это явно белая полосочка в жизни.
Но Веню это очень насторожило и он, ещё и ещё, осматривал, продумывал по вечерам каждый угол, чердак, подвал, крышу. Он подспудно готовился. И он был правым.
Второй удар по семье упал, как бомба, в июле 1937 года, в отпуска, на лето, никого не отпускали. Городская тюрьма Ленинграда ломилась от, вдруг, арестованных ленинградских, теперь экс-чекистов Ягоды и военных, теперь экс-офицеров генерала Тухачевского. По всей области прокатилась волна депортации финнов на самый север к границе и потом их физически, прикладами, выкидывали в Финляндию. Станция скорой помощи иногда привлекалась к тюремным работам. Очень тяжёлого свойства. А в середине июля 1937 года, вечером, в дверь квартиры Вени кто-то начал ломиться с громкими злобными криками и стуком. Но железная, усиленная крюком деда и его же англицкими замками, дверь даже не вздрогнула - пятеро здоровенных энкэвэдистов просто ошалели, лом с собой не взяли, поленились. Из соседней квартиры вышла, наученная Веней, Зосима, землячка Фиммы, в старушечьей маскировке, и сказала хриплым голосом, что оба врача на станции скорой помощи много работают «кожен динёк». Это спасло квартиру. Веня на это рассчитывал - внутри неё сидели, замершие без звука, как мышки, перепуганные Элла и кот Матвей.
Веню и Фимму опять арестовали, но они специально не снимали белых халатов врачей. В тюрьме, ночью, их перепутали при сортировке, а главный врач тюрьмы Пантелеевич, в красном от крови своём медицинском «белом» халате, под сильным апохмелозом, с матом, вырвал обоих врачей в халатах и в белых шапочках с красным крестом, из рук начальника тюрьмы, себе в помощь. Начальник яростно тыкал свой пистолет ему в орущий рот, а тот красными, от чужой крови руками, сжал его ладонь с пальцем на курке так, что кость треснула. Начальник завизжал, упал в грязь, главврач сверху сыпнул на него противотифозный белый порошок из второго кармана халата: а вот здохни, дебил… Взял Веню и Фимму под руки и увёл в свой тюремный лазарет.
Шумный двор тюрьмы с сотнями людей, даже поздно ночью, был мало освещён и начальника, кричащего от боли, ещё долго до утра топтали все кому не лень — а ты попробуй узнай в темноте обсыпанного крикливого мужичка, то ли мукой, то ли хлоркой ... аспид, какой-то, орёть, как недорезанный или недотоптанный. Затоптали нехристя вусмерть, нехотя и невидя.
А для Вени и Фиммы начался сущий ад. Следаки, с одного утра до второго утра, забегали в лазарет, все в чужой крови, и громко орали: идите шить мясо! Мясом назывались допрашиваемые. Такого Веня не видел даже на первой мировой войне 1914-1917 годов - как люди рвали людей по кускам. А начальника тюрьмы утром так и не нашли, пропал. Один часовой ухмыльнулся: прикопали, слава Богу.
Новый, он же вчерашний заместитель начальника, с утра даже допрашивал в лазарете главврача, чистого переодетого, подстриженного и выбритого Веней: Пантелеевич, ну ты же его видел вчера, все говорят - он с тобой говорил, а-а-а-а?? Интересно, а что мог помнить главврач Пантелеевич после вчерашнего, точнее, уже пятый месяц подряд, запоя?
И кристально чистые коричневые глаза спокойнёхонько смотрели в упор новому "царьку" этого гиблого места, способному на всё. "Помянем?" - выход был гениален. Царёк снял фуражку, сел и залпом хлопнул стакан медспирта от Пантелеевича. Закусил хлебушком: «Да и чёрт с ним! Напишу в рапорте, что сбёг со службы, пущай сами ищут!» Когда довольный краснощёкий царёк ушёл, Пантелеевич задумался: а как?
Никто не мог выдержать роли Ангела в аду, даже Фимма с её добрым сердцем. Она начала таять, сгорать как спичка.
Веня плакал украдкой. Каждый вечер из тюрьмы увозили по сорок-пятьдесят умерших от побоев, истёкших кровью, замученных людей. И вот, в начале декабря 1937-ого, в час ночи, заехала машина скорой помощи забрать умерших - тюремная машины пробила колеса, где-то за городом. И, как всегда под вечер, невменяемый главврач Пантелеевич, приказал Вене: отправить груз из тюрьмы вон!
Веня, вдруг, узнал водителя-санитара своей станции Колю - тот его: Венечка, вы живой, здесь?! И Веня в пять секунд всё ему рассказал, они погрузили в кузов, сбоку, замотанную в кровавые тряпки, еле дышащую, Фимму, натаскали внутрь тридцать трупов. И машина скорой помощи, тяжело гружённая, еле-еле выползла из тюрьмы. Веня вёл её до ворот. Слёзы на лице превращались в льдинки. Санитар Коля увёз Фимму из ада. Спас!

Николай вытащил Фимму из кузова машины, из груды окоченевших на морозе, людских трупов, уже на станции скорой помощи. Отдал её двум врачам, её старым подругам, всё объяснил. Женщины бывалые, тут же начали её реанимацию, и к утру, извозчиком, отвезли дышавшую со всхлипами, в слабом сознании, в её квартиру на 4-ую линию Васильевского острова. Занеся по лестнице на третий, последний этаж, в мешке, будто бы, несли кому-то дрова. Соседка Зосима, не спала, болевшая, глухо кашляла и, в не плотно, закрытую дверь, услышала сдержанный говорок врачей-женщин в коридоре. Увидев лицо Фиммочки, она вскрикнула: божечки мой, душенька, моя подруженька... Женщины быстро всё поняли и занесли Фимму к Зосе. А между её квартирой и квартирой Вени был Венин лаз.
Утром по нему, при помощи Зосимы, Элла перетащила маму Фимму к себе и начала врачевание с Матвеем. Заодно полечила пилюлями и соседку Зосиму, особенно помогал чай с деревенским дедовым мёдом. Втроём прожили праздник "Новый 1938 Год", тихо и мрачно, с одной мыслью каждый день: как там Веня?
Это были первые слова очнувшейся из комы Фиммы в тёплом доме, в нежных объятиях дочери и любимого кота.

Часть третья: 1938-1939 годы в Ленинграде.

* * *

А Веня был на самой настоящей войне зла против добра. Тюремную машину починили, теперь возможности скрыться из тюрьмы просто не было. Но вот ударили Крещенские морозы, и, 22 января 1938 года, тюремный грузовик просто треснул. Железо само разорвалось в нескольких местах. А вывезти из тюрьмы надо было много трупов. И Веня теперь уже сам,
без, мертвецки спавшего главврача Пантелеевича, вызвал машину скорой помощи и опять дежурившим на ней был тот же водитель-санитар Коля. Он не сказал Вене, что специально дежурил, с того Фимминого дня, каждую ночь на станции,
вдруг его телефоном и вызовут в тюрьму. А он хотел бы спасти теперь и Веню. Веня без слов переглянулся с ним после полной загрузки машины, зарылся между трупами поглубже. Успел только сказать где Коле надо будет тихо остановиться. После 30 минутной дороги, машина остановилась, Коля три раза тихо стукнул в кузов в ночной тишине пустой улицы.
Веня сам открыл дверь изнутри, прошмыгнул в подъезд соседнего дома. И через чердак и скрытый потайной люк, спустился к себе в коридор, к самой двери квартиры, подёргал за ниточку потайного колокольчика - все трое в его квартире
Фимма, Элла и соседка Зося, тихо, зажав себе быстро рты, ойкнули и сильно перепугались.
Но, Матвей услышавший через дверь энергию Вени, радостно замурлыкал и начал об неё тереться, поэтому Элла смело открыла дверь, по выученной от деда Титыча схеме. Папа Веня ввалился в прихожую и упал без сознания, почти как скелет.
Три дня Элла с Фиммой просто держали его в тёплой ванне, упёртой боком в стену хорошо растопленной печи.
Кормили мёдом из ложечки, понемногу, налаживали ему, обрушенное тюрьмой, нормальное пищеварение. Через неделю, он глубже задышал, раскрыл глаза и зарыдал - Фимма и Элла стояли рядом и смотрели на него во все глаза! А кот тёрся об него всем собой и совал хвост ему прямо в нос от счастья.
Было ли это победой или только её началом? Но сил не было вообще. Адский кошмар не отпускал. В потайной нише, за стенкой печи на полатях, теперь спали Фимма в обнимку с Веней. А десятиклассница Элла готовилась к выпускным экзаменам. Естественно, что «медбрат» кот Матвей в первый же день "провёл широкую диагностику" прибывшей в квартиру Фиммы, а потом, спустя два месяца, и прибывшего туда же, еле живого Вени. Решение было найдено - чтобы они могли спать по ночам без стонов и криков от тюремных кошмаров - Матвей просто ложился к ним на голову, когда они лежали на кровати, по очереди. Веня называл это "сибирской шапкой с ушками". Матвей "включал" свой неумолимый беспроводной "кото-электро-форез", ну просто начинал мурчать. Фимма засыпала за 10 минут этой процедуры таким глубоким сном, что утром встав с кровати, удивлённо оглядывалась: ух-ты, я дома!
С Веней, медбрату Матвею, приходилось повозиться чуть дольше. Но и тот, уже за 30 минут густого, сочного, почти музыкального, "кото-электро-фореза", просто мирно сопел во сне, как чайник. Тихо подходившая к кровати, глав-семей-врач Элла уносила Матвея на его любимое место с ароматной подстилкой на печке. Утром ему полагался дополнительный паёк, шутил, едва двигая скулами, Веня.
В феврале 1938 года почувствовали хорошие перемены Титыч и Матрёновна в деревне. И дед на санях, в город, к любимой внучке-десятикласснице. День был морозный, но яркий солнечный, воскресенье. Условный колокольчик сильно насторожил. Соседка Зосима пролезла от Эллы назад, в свою квартиру и оттуда, будто случайно вышла в коридор - а тут Отец Фиммы! Радости взаимной не было конца!
Она ему: дед, ты только сильно не переживай. Пришла весточка из тюрьмы — оба живы. Пошли ко мне. На сгибающихся от эмоций ногах, плачущий Отец пошёл за ней, оставив в коридоре коробку продуктов. Увидев её, соседка тут же занесла к себе. Посадила деда на стул: ты только не плачь, Деда! Они выжили. Они тут - она пальцем показала на их квартиру за стеной, закрыв ему рот ладонью: терпи, Дед. Прижала его к стулу руками, сама подошла к "скрытому от глаз" люку узкого межквартирного лаза. И открыв его, тихо позвала: Фимма!
Фимма, а за ней и Элла, радостно прошмыгнули в соседскую квартиру. Веня с Матвеем ждали у себя дома. Фимма тут же дала Отцу валерьянку, чтобы ему попустило сердце. И ему, чутка, отлегло. Такой худой он не видел Фимму никогда, но в её глаза теперь словно светились. "Ангелочек просто, - подумал. - Из смерти выбралась."
А где Веня? Фимма улыбаясь: а он тоже дома. Потом, большой семейный совет, с чаем из лечебных трав и мёдом. Как теперь жить двум Живым, которые для всех в Ленинграде, теперь мертвы?
Отец Фиммы всем: я с мамкой поеду посоветуюсь. Деревня у нас сейчас пустая, всех финнов выселили на север за границу. Вместо тридцати дворов - только четверо, живых с людьми, осталось: Матрёновна, я, дед Омелич и бабка Фроська.
Смеркалось в феврале рано, хоть и было солнечно днём. Лошадка заждалась во дворе, жуя сено с саней.
Зато Титыч летел домой на крыльях! Меньше чем за три часа по укатанной в лёд дороге с постами и проверками документов. Очень тщательными. Четыре раза подряд. А паспорт у него был в порядке, после 45 лет обменивать его не надо было.
"...А фоты нет потому-чтова, в деревне я живу и фонтографера у нас там нет, тридцать дворов всего осталось…"
Дома в избе, он сначала налил своей жене Матрёновне, валерьянки с водой от Фиммы. А когда она выпила, сообщил ей Великую Радость. Плакали, обнявшись у печки, до самого утра.
"...Ты их сам то видел, своими глазами?"
" А что видел - даже обнимал и по плечам щупал!"
Что дальше делать знал только Титыч. Потому, что старый партизан дробненько обшарил все брошенные, депортированными финнами, дворы, но только в предпоследнем нашёл ценное: схрон оружия, пачку чужих разноимённых документов, городские одежды, посуду. Финн тот был участником гражданской и с неё привёз домой это добрецо, двумя телегами. Ещё по дворам остались несколько брошенных собак и котов, пришли, убежавшие до этого, в лес куры, штук пять, коровы, три штуки и даже две лошади. Дед от тоски по арестованным детям, за июль-декабрь 1937-ого, укрепил избу. Даже подземный ход из дальнего сарая в лесок прорыл, незаметный. Самую большую финскую собаку-волкодава Гошу он теперь всегда водил с собой. В лесу, действительно, начали по ночам противно выть волки. Финский схрон выручал, патронов дед по волкам не жалел.
Стрелял с удовольствием, выцеливая живность, как 16 лет назад, по барычам Юденича в золотых погонах. Добыча - это мясо, а зимой только мясом и спасались в дикие холода и снег по окна избы.
Титыч дождался наступления последних мартовских метелей и с женой, замотанной по глаза, поехал в город - якобы свою Матрёновну к врачу повёз. Она на всех постах откашляла им как надо. Гоша противно выл и косился красными глазами на солдат в шинельках. Те косились на него - вот как, малый медведь, просто! Челюсти от страха с него сводило: езжай дед, скорей отседова со своим медведём!
Титыч приехал на 4-ую линию Васильевского острова и сразу к соседке Зосиме. В эту субботу она специально не работала в горисполкоме. Была у Фиммы. Услышав шум возле своей двери и зычный голос Деда, знакомый с детства, полезла в свою квартиру, открывать входную дверь.
По итогу, побритого налысо и без бороды, Титыча с Матрёновной, по документам Иосифа Канэсовича Броничского и Пелагею Никаноровну Броничскую, понятно, из финского схрона, Зосима вечером посадила в поезд до Астрахани в городских нарядах, покрашенными волосами и с настоящими чемоданами. А Веня с Фиммой, как дед с бабкой, вернулись, под прикрытием Гоши, на место родителей в деревню, по их паспортам без фотографий. За отсутствие фоток им "опять", как думал часовой, "досталось по морали". Дед-не-дед Веня сквозь ночную метель "сипел свистком" в ответ: ой, милок, бабка умираить, отпусти, вона вся застыла, карга старыя! Часовой плюнул: деревня ты чурковая, в следующий раз арестую!

Элла осталась с Матвеем одна. Не в первый раз, а уже во второй. И теперь, может быть, что навсегда в этом доме.
"Кажется спаслись," - подумал Веня в избе поздно вечером, растопив пожарче печь. Гоша признал новых хозяев как старых. Фимма ещё перед этой поездкой, в Ленинграде, у дома Эллы, медленно, по слогам, объяснила ему всё, что надо было сделать по дороге в деревню. Гоша молча согласился - солдаты на постах ему сразу сильно не понравились.

Вот так Веня с Фиммой, с марта 1938-ого года, зажили новой деревенской, по сути, второй, подаренной им свыше небом, своей жизнью. С домохозяйством, привычным для родившейся в этих деревенских стенах Фиммы. Они вдвоём прошлись по всем заброшенным избам. Фимма набрала одежды, посуды, постельного белья. Веня собирал железо, инструменты и что нить техническое или железное, по мелочёвке.

Наступила весна 1938 года, пчёлы ожили, подумали и приняли в свою большую семью нового хозяина, который, по совету Титыча, перед встречей, тщательно вымылся. Гоша спал внутри избы под дверями. Фимма, как Элла кота Матвея, тщательно и очень ему приятно, вычёсывала густую волнистую чёрную шерсть. Веня, грустно улыбаясь: о, сколько шерсти - мне на носки и варежки!
Вечером они с ружья, выцеливали светящиеся глазки волков, пока Фимма, однажды, не спасла волчьего мелкого подранка и через него, вызвала на переговоры в лесок его мать и вожака всей стаи.
После тюремного ада, она ничего и никого не боялась. Это не просто было видно по глазам, это чувствовалось от неё такой беззвучной вибрацией, что у волков шерсть вставала дыбом, подходя к ней на метр-два. Гоша был удивлён и посмотрел в глаза Вене: это как понимать, чё, тут волки, настоящие, етить!
Веня тихо засмеялся: это наша Фимма! А чё нам за волками по лесу бегать? Пусть они теперь сами с нами бегают за добычей. Они и так тощие, не жирные.
На охоту теперь выезжали на лошадях, но с волками. Собак, шестерых, разномастных, запирали в избе. Лошадей еле-еле приучили к волкам специальными запахами, закрыв шторками им большие перепуганные глаза.
А в это же время, почувствовав, что у родителей всё наладилось, Элла готовилась к выпускным экзаменам 10 класса средней школы. Профориентация для неё началась давно - ещё в шесть лет перед школой ещё. За неё она не волновалась, как все другие её одноклассники.
С апреля 1938-ого, как потеплело, она начала, после уроков, ходить на папину станцию скорой медицинской помощи, к тому самому санитару-спасителю Коле. Он её отвёл к директору. Директор, в благую память о Вене и Фимме, ничего не зная об их дальнейшей судьбе, дал Элле на полставки место уборщицы и та работала, пока, без паспорта.
Сразу после окончания школы, в мае, получила направление и закончила медицинские трёхмесячные курсы, стала полноценной медсестрой, и её с документом, теперь уже открыто, с удовольствием, приняли на работу её отца и матери.
Она всем старшим сотрудникам одновременно напоминала, и Веню, и Фимму. Все о ней заботились. Её новой большой семьёй стала городская станция скорой медицинской помощи. Где её мать и отца не просто уважали, а, незаметно для посторонних, чтили и оплакивали, как невинно убиенных, утирая слёзы.
Теперь в жизни Эллы, был санитар Коля, как опекун, вместо отца и соседка Зосима, как опекунша, вместо матери. Работая в горисполкоме стенографисткой, как в своё время, вторая жена Зиновьева, товарищ Евгения Яковлевна Ласман, Зосима за 17 лет стажа, научилась решать сложнейшие бюрократические схемы. Например, городскую прописку Титычу и Матрёновне, ещё весной 1934 года, оформила в квартире Вени и Фиммы, а домик в деревне, как их совместное семейное подсобное хозяйство.
На "ноябрьские праздники" 1938 года, Элла получила от Зосимы в горисполкоме, свой первый советский паспорт. Сделала туда свою красивую фотку. Серая обложка немного разочаровывала в самом начале, но потом, видя как важен паспорт, она всегда носила его в специальном кожаном мешочке на груди.

Зима 1938-1939 годов пришла рано, в ноябре, с метелями. Веня с Фиммой, впервые, только на праздник Советской Армии, 23-ого февраля 1939-ого, рискнули поехать к Элле в город. Выбрали самый снежный, вьюжный день, втроём с пёсиком-медведем Гошей. Везли "внучке" провиант. Солдаты особо не допытывались - всё было на лице у костлявых, полностью уже седых и немощных старичков. Зосима пристроила лошадь с санями в придомовом автогараже на целую неделю, заплатив сторожу. И недельку родители не отходили от горячо любимой дочери, как бы, солидной медсестре с настоящим паспортом. Привела Элла домой 25-ого февраля, вечером и водителя Колю-спасителя. Веня с Фиммой обняли его и втроём долго стояли и плакали, вспоминая ужасы двух тех адских зимних ночей, декабрьскую 1937-ого и январскую 1938-ого годов.

А ситуация в стране сильно за год поменялась, потому что хитрый "Хитлер" (точное немецкое произношение его фамилии, которую он не любил говорить через звук «Х») щёлкал весь мир по носу. Всё более и всё больнее, веселясь, с размаху, по несколько раз кряду. В Германии в "хрустальную ночь" 1938-ого, досталось сразу всем немецким евреям. Во время этой Хрустальной ночи было арестовано 30 тысяч человек, которых, через местные тюрьмы, отправили в три концентрационных лагеря. Еврейские дома, больницы и школы были разграблены, нападающие разрушали здания кувалдами. 267 синагог
были сожжены или разгромлены, а более 7000 принадлежавших евреям зданий и магазинов были разрушены.
Затем был А́ншлю́с (нем. Anschlußо «присоединение»), а на самом деле простая аннексия Австрии в состав Германии.
В ночь с 11 на 12 марта 1938 года германские войска, заранее сосредоточенные на границе, вошли на территорию Австрии и без боя заняли Вену. 12 марта 1938 года Гитлер въехал в Австрию, проследовав через свой родной город Браунау и город своей юности Линц. Первое выступление фюрера перед австрийским народом состоялось с балкона Старой ратуши в Линце — при огромном скоплении народа. 13 марта в 19 часов Гитлер торжественно въехал в Вену в сопровождении шефа Верховного главнокомандования вооружёнными силами Германии (ОКВ) Вильгельма Кейтеля. В тот же день был опубликован закон «О воссоединении Австрии с Германским рейхом», согласно которому Австрия объявлялась «одной из земель Германского рейха» и отныне стала называться «Остмарк». Выступая 15 марта в венском дворце Хофбург перед людьми, собравшимися на площади Хельденплац, Зейсс-Инкварт провозгласил Гитлера «протектором короны», а сам Гитлер заявил: «Я объявляю немецкому народу о выполнении самой важной миссии в моей жизни». Австриец Хитлер «спас» свою австрийскую родину... Идиот, среди таких же. По-французски "идиот" - бездушный, бес, чёрт, короче, демон.
Японцы шествовали по Китаю и, вот-вот, должна была упасть к их ногам, точнее военным сапогам, даже приграничная, союзная СССР, братская социалистическая Монголия.
К концу 1935 года китайское центральное националистическое гоминьдановское правительство фактически бросило Северный Китай. Соответственно, на его территории были учреждены, поддерживаемые японцами, якобы китайские органы власти. Маньчжурия с 1932 года плотно находилась под протекторатом Японии. Вся Корея, под японским игом, находилась ещё раньше, со времён печальных итогов русско-японской войны 1905 года.

До начала полномасштабных боевых действий с японским агрессором, Китай, формата националистического Гоминьдана (1914-1949 годы), как политической партии консервативного уклона, сосредоточивал усилия на модернизации армии и создании жизнеспособной оборонной промышленности для увеличения своей боевой мощи в противовес Японии. Так как Китай был объединён под властью Гоминьдана лишь формально, Гоминьдан находился в состоянии постоянной борьбы с коммунистами и различными милитаристскими региональными объединениями. Однако, с тех пор, как война с Японией стала неизбежной, отступать было некуда, даже несмотря на полную неготовность Китая к борьбе с сильно превосходящим противником.
Сформировался первый Шэньси-Ганьсу-Нинсяский советский район под прямым руководством Коммунистической партии Китая. Вначале, с 1932 и до 1940 года, коммунисты участвовали в вооруженной борьбе против японских войск совместно с буржуазным Гоминьданом, но после успеха в «Битве ста полков» и последовавшего, после неё, предательства Гоминьдана, разорвали с ним все отношения и перешли к партизанской борьбе против японцев и против гоминьдановцев.

Планы наступления на северном направлении в Монголию японским генеральным штабом вынашивались еще в октябре 1938 года, но тогда победили сторонники южного направления на китайский Кантон. И, всё-таки, с ужасом, ожидая военного вторжения, социалистический Улан-Батор обратился к Москве. В 1936-м СССР и Монголия подписали протокол о взаимопомощи, в соответствии с которым на территории Монголии в приграничных с Китаем районах развернули части Красной армии — порядка 30 тысяч военнослужащих, более 500 танков и бронемашин, порядка сотни боевых самолетов.
Гражда́нская война́ в Испа́нии с 17 июля 1936 до 1 апреля 1939 была вооружённым политическим противоречием между левым, социалистическим правительством Испанской Республики, поддерживаемым анархистами и коммунистами, с, поднявшими вооружённый мятеж, правыми силами, которые составляла большая часть испанской армии во главе с генералом Франсиско Франко, фалангисты, консерваторы и монархисты, сформировавшие своё независимое иное Испанское государство. На стороне последних, в войне, участвовали фашистская Италия и нацистская Германия, поддержку оказала салазаристская Португалия, в то время как поддержку Испанской Республике оказал СССР и добровольцы-антифашисты из многих стран мира. Общий тоннаж для грузов у советских 50 пароходов составил 286 600 тонн. Стоимость всего имущества, переправленного на 48 пароходах, составила 171 236 083 долларов. В счёт оплаты вооружений Испанская республика передала СССР на хранение основную часть своего золотого запаса в 510 тонн.
По радио Веня часами вечером слушал оперативные сводки, в которых сообщалось французами, через которых СССР снабжал испанских коммунистов, что всего Советский Союз поставил 648 самолётов шести различных типов; 347 лёгких танков; 60 бронеавтомобилей; 1186 артиллерийских орудий; 340 миномётов; 20 486 пулемётов и 497 813 винтовок, а также боеприпасы, порох, топливо, медикаменты, снаряжение и иное военное имущество. Испанцам было поставлено 300 тысяч пудов пшеницы, 100 тысяч банок мясных и молочных консервов, 1 тысяча пудов сливочного масла и 5 тысяч пудов сахара из СССР. На помощь Испанской республике прибыло 42 тысячи иностранцев из 54 стран мира, до 35 тысяч из них участвовало в боевых действиях. Но, в страшной фашистской бойне, Республика погибла, забросанная немецкими авиабомбами с хейнкелей и юнкерсов. Спаслись только пять тысяч испанских коммунистов с семьями, на пароходах, уехавшие в Ленинград.
Гитлер опосредованно победил Сталина. Это отрезвило горца. Тот начал думать.
Огромные усилия СССР в Испании просто "вылетели в трубу". Слегка залечила рану славная победа в 1939 году Жукова
в Халхин-Голе против 70 тысяч японцев-камикадзе-самураев.
Финляндия, с выброшенными туда из СССР летом 1937-ого 140 тысячами финнов, просто вся горела от желания поскорей вернуться, но со штыками наперевес. А все капиталисты-западники активно вооружали и науськивали финов на советских коммунистов.
Запахло в Кремле "жаренным мясом", уже не шашлыками, сильно и устойчиво.
Поэтому большевики-сталинцы срочно переключились на внешние сношения с миром.
Про своих репрессированных граждан думать теперь было некогда. Да и мало кто мог думать - думал за всех только один Сталин, покурив трубку. Но никотин в одной сигарете останавливает деятельность 15% мозга на 6-12 часов подряд. За сутки, выкурив шесть сигарет, человек просто имитировал, что он думает. Так говорят медики — а они своё дело знают. Иначе пациент умрёт, а их посадят в тюрьму. А в тюрьме быстро умирают даже медики. Тюрьма — это место смерти, а не место для жизни.

Веня с Фиммой вернулись в деревню из февральской недельной побывки у дочери в Ленинграде. Душе стало легче. Дочь стала взрослой 16-летней. Матвей стал матёрым четырёх-летком. Теперь можно было заняться собой. Точнее своим сельским скромным бытом, своим подорванным здоровьем.
Привычная, порой посуточная, работа-медицина закрылась навсегда для врачей-супругов и стремясь побыстрей забыть свою "остановку в тюремном аду", Веня с Фиммой легко ринулись в рутину сельского быта, которая, если честно, была для них мёдом, и в прямом, и в переносном смысле. Пчёлы давали Вене мёд!
Соседи по деревне, беспамятная уже Фрося в одной избе, и дед, партизан-белорус Омелич, на самом краю у пруда, как-то совсем поникли и, один за другим, бросили этот непонятный им мир на самотёк. Тихо и незаметно. Веня похоронил каждого в своих дворах крестами с могилками.
Пришла весна 1939-ого !
Теперь, под управой врачей, было не тридцать пациентов, а тридцать домов. Большой огород. Куры наплодили цыплят. В пруду сетями Веня хорошо поднимал со дна карасиков. Пчелы не жалея сил, без остановки, готовили мёд, растили свой величественный улей. Теперь всё это добро, во имя Дочери Эллы, родителям надо было растить, оберегать и приумножать. А вот она ещё приедет в гости к ним! Конечно приедет!
Неожиданно, видимо опять, наконец-то, крутонулось заступоренное месяцами, вперёд, колесо судьбы, поэтому, второй раз, пришло время белой полосочки судьбы.
Зосима «уболтала» своего «друга» зампреда Ленинградского горисполкома и он, в середине апреля 1939-ого года, автобусом притащил в деревню к Фимме своих сотрудников-дачников.
"Смотрите товарищи, а все дома целы, ухожены! Не разворованы и присматривать за ним вон дед с бабкой будут, а собак сколько охранных, жуть, лают со всех сторон! Красота!"
И началось движение Жизни в селе! Просто семьями шумно и весело наваливались в село на выходные дни, иногда с пятницы. Зосима, по-быстрому, тут же всем оформляла нужные документы: ой-ой, да что вы, мне ведь не сложно, я вот сама родом из дома деда Омелича, царство ему небесное, да-да, на самом краю у лесочка...
На майские приехали все новые собственники 27 домов, даже зампред с выводком из трёх балованных детей и полненькой краснощёкой мамулей.
Поэтому даже волков, которых тоже, как пчёл, вдруг, расплодилось, аж в 40 особей, Фимма, скрытно от всех, в конце апреля, отвела подальше в лесную глубинку, на север, с водопоем и норами. Два дня в неделю она брала "отпуск" из дома, как говорил Веня, и уезжала на своей любимой лошади "за травами, за грибами, за ягодами", но на заре, к утру понедельника, тихо на полозях, на спине своего коня, привозила из леса тушу "большого мяса", точнее половинку - с волками надо было честно делиться. Волки не любили лгунов и предателей. А кто их любит?
Собаки, уже не менее десяти, маленький «медвежонок» Гоша внимательно следил за приплодом, радостно почуяв, что волков в округе нет, тоже кинулись бегать за зайцами, куропатками, лисами, белками и шишками. Как шутил Веня: за всем, что под лапу попадётся. Иногда неплохо попадалось: охотничьи навыки псам надо было восстанавливать. Гоша внушал это каждому из них своим суровым командирским взглядом.
Неугомонная Зосима тем же "каналом" добилась переименования деревни в дачный посёлок "Первомай", даже с занесением его на карту Ленинградской области. Устройства в нём ветроэлектростанции, пожарного депо и, естественно, медпункта, в котором, естественно, всё лето обязаны были безвыездно и круглосуточно дежурить Коля-санитар-водитель и Эмма-медсестра станции скорой помощи. Коле выписали новую шести-колёсную машину, на которой, он так гонял через четыре поста досмотра от Ленинграда до посёлка, естественно, по делу, что солдаты боялись опускать шлагбаумы:
темно ведь, а то и туман, легко снесу, сами подумайте, оно вам надо без шоколада?
Солдаты легко согласились и шлагбаум не опускали.

25 августа 1939 года дачники автобусами, наконец-то, уехали в Ленинград, готовить всех своих, довольных летом, школьников к первому сентября.
На другой день Веня с Фиммой и с Эллой, на лошадях, внимательно объехали всё поселковое хозяйство, как говорят - взяли его под охрану, устранили пару мелких оплошностей дачников, проверили замки и соответствие им своих запасных ключей, красные пожарные баллоны-огнетушители, качественно сделанные ленинградским заводом "Промет".
Главное, чем гордилась Зосима за этот лето - к поселку насыпали щебня на дорогу до самой автотрассы. А внутри него, целых три улицы украсили двухметровыми столбами с фонарями, что сутками подряд горели от ветроэлектростанции, если был ветер. Поменяли все ворота на всех тридцати домах. Все 12-ть колодцев укрепили и углубили, очистив от ила. Пруд увеличили в два раза, сделали что-то типа набережной из толстых брёвен и лодочную станцию на плотах.
Рядом с тремя лошадьми хозяев, бегали крайне довольные собаки и щенята, стаю которых, незаметно, пас Гоша.

Уставшие, но очень довольные, втроём, выехали на пригорок и ошеломлённо замерли - увидели своё Будущее... воочию...
Огромную грозовую тучу, тихо-тихо, ползущую с запада на посёлок, который сзади на востоке, весело, на солнце, ещё празднично блестел всеми своими покрашенными крышами и дымоходами.
Война, подумала Фимма безотчётно и слёзы сами полились из глаз по щекам.
Картина была просто жуткая - весь мир, с начала, был разделён на яркий солнце-свет на востоке и чёрную темень туч на западе. Но туча ползла вперёд и постепенно становилась катастрофически большой. Во всё небо. Темнело на глазах и это в пять часов летнего дня. Как заворожённые, и люди, и лошади, и собаки, притихли. Гоша лёг и понуро опустил свою чёрную лохматую голову в траву.
С трудом, благодаря Вене, вырвались из оцепенения и повернули лошадей галопом домой. Спрятались вовремя все - стена ливня с громом и молниями начала лупить по крышам. Утром второго дня, сквозь не прекращавшийся всю ночь, ливень, в посёлок добрался по щебёнке Коля, на машине, забирать Эмму в город на работу. Она была готова. Прощались друг с другом до новогодних праздников.
А пока, через четыре дня, 1 сентября 1939 года, как и пред-знаменовалось им тогда на пригорке, по радио, Левитан, объявил о нападении Германии на Польшу, Францию, Данию, Бельгию и другие европейские страны. Вот оно начало второй мировой войны.

А 1 декабря 1939 года началась советско-финская война, всего в 35 км, на севере от Ленинграда. Простому обывателю было страшно. Бояться было чего.
Поэтому даже Веня занервничал с 1 декабря 1939-ого в своей деревне. Коля-санитар умышленно прикатил к ним в дачный посёлок 3 декабря, якобы привёз врача в белом халате Зосиму и Эллу-медсестру, для лечения Фиммы.
Собрали, на пятерых, семейный совет - как могут развернуться события и что делать при том или ином плохом сценарии?
В хорошее никто уже теперь не верил. Адский 1938-й ещё не отпускал, просто его, чуть-чуть, притрусило пылью времени. Все согласились, что оставаться в Ленинграде, если его захватят финны с немцами-помощниками, нельзя. Уже были наслышаны о концлагерях финнов для русских в Карелии. У Коли, из семьи, в городе, была только мать, отца-офицера и двух старших братьев-офицеров, репрессировали в 1937-м. У Зосимы давно, тоже, никого не было. Договорились, по плохому сценарию, сразу же Коля с матерью и Зосимой, забирают Эллу с Матвеем, и гонят на машине в деревню к «старичкам».

И, вдруг, пришёл победный для СССР март 1940 года - финнов отбросили на 120 км севернее от Ленинграда.
Но вторая мировая шла уже кипела немецкой магмой зла у советских границ от Балтийского и до самого Чёрного моря.

Часть четвёртая: третья полосочка света 1940 года.

* * *

К 1 мая 1940 года стояла жаркая погода и все 27-мь семей дачников, кроме лично друга-зампреда, с большим удовольствием съехались в Первомай. Но были уже не такие шумные, как в прошлом мае 1939-ого, а огорошенные финскими событиями: повезло нам!
Зосима за апрель построила возле пруда летний кинозал со сценой и танцевальную площадку. Собравшись на ней, 5-ого мая, человек пятнадцать мужчин, начали напряжённо обсуждать - что делать? Даже деревенскому коню было понятно, что Германия нападёт на СССР, но когда и как это будет?

Веня, тихо и незаметно, отобрал из присутствующих троих мужчин военной выправки, служащих горисполкома, исключённых из партии в 1927-1928 годах, а потом восстановленных. В своей избе, за чаем, в присутствии Коли, Эммы, Фиммы, Зоси, четверо мужиков, во главе с Веней, начали рисовать планы и схемы. У Зосимы оказались, по просьбе Вени, топографические карты юга Ленинградской области. Май, июнь, июль и весь август 1940-ого, по окончании месячных отпусков, трое
"наших братцев", как говорил про них Веня, то приезжали на выходные к семьям и детям, то обратно, на работу, в горисполком, в город. Совещаясь с Веней и готовясь к войне.
Веня, при анализе ситуации, сделал для всех упор, что нужно оружие и чем его больше, тем лучше. Нужна техника, бытовая тоже. Нужен бензин, сахар, соль и то, что в деревне не сделаешь и не вырастишь. В августе, так оснастили пожарную станцию, что сами же и удивились. Не военный объект, но чрезвычайно всем полезный.

Неожиданно для Вени, к посёлку, из соседней деревни Марьина Пустошь, пришли, в конце июля 1940-ого "ходоки", как он их потом назвал. И в лоб сразу же к нему: Отец, возьми нас под защиту! Веня оторопел и долго думал, сидя с ними в своём дворе на лавках. Всех семерых, Фимма заботливо, по-крестьянски, с прибаутками, потчевала чаем с мёдом. А пятерых, особо примученных усталостью, взбодрила перебродившим домашним кваском, словно открывающим глаза.
Старички с удовольствием, признали в ней настоящую крестьянку, отродясь, а вот в нём, уж больно много благородства и ума, не по-людски, сказали они ей шёпотом, на ушко, свой вывод. Но она на дорожку им насыпала в мешочки того-сего и чинно успокоила: так он в городе двадцать лет на заводе служил. Конторский он! А-а-а, промычалось, нестройно у большинства ходоков и они все облегчённо вздохнули, что подляны им здесь нет.
Решила сходка так, что по первой, с деревни Марьина Пустошь, приходят к Вене четыри семьи. Он их селит в сентябре по пустым домам. Крестьяне сами строят себе три избы-сруба, стена в стену, за три месяца, под лесом, за Вениным хозяйством, подальше от дачников. Веня их, с начала, чуть подкормит. А дальше они сами, честно признают его сельским Старостой и активно с ним вместе, помощниками, работают. Пёсик Гоша тихо подсказал им, своим медвежьим рыком, что другого варианта судьбы у них здесь быть и не может. Уговор! Согласны! Ударили по рукам — закрепили!
Веня даже дал им телегу с лошадью. Все семеро сели в телегу, сильно уставшие за трое суток движения туды-сюды и нервного напряжения. Про возвращение телеги Веня им ничего не сказывал, а они и рады. Фимма попросила Веню, чтобы старожилы не разводили на него подозрений, отдать им телегу с лошадью. И цена была малой, так как Зосима уже бодро планировала возле посёлка большой городской конезавод.
Сначала на адаптацию завезли в июне 1940-ого пятерых чёрных лошадок породы «Фризз». Все дети в посёлке от них были в восторге. Вызвался мужчина-кавалерист и всё оставшееся лето прокатал детишек по округе просто под непрерывное детское «ура-а-а!»
Кому восторг, а кому и хиппотерапия, подумывал, смеясь, Веня и поглядывал на такую же, широко улыбающуюся жену Фимму - лошадок она очень любила. Да, они лечат, если из них вычистить физраствором всех глистов, сделать пахучие анти-намушники, мягкой щёткой оттирать бока от пролежней. А сколько соломы надо на длинную зиму! Ай-яй-яй!
Но бойкая и смышлённая Зосима тут же все порешила. Сделали, впритык к дому Вени, новенький заглубленный бревенчатый склад и навезли с городской продовольственной базы на шестерых коней (вместе с Фимминой серой коренной) 100 тонн комбикорма в непромокаемых мешках. Фимма относилась к нему как к золоту. Соседка ей: ой, родная моя, перестань, знаешь сколько у нас по Ленинграду конной милиции — столько этого комбикорма возят, просто эшелонами — всем хватит!
Видимо у "ходоков" был свой разведчик - как только 25 августа 1940 года дачники уехали на автобусах, уже на другой день, в девять утра, памятная его Вене лошадка, привезла на телеге, из села Марьина Пустошь, теперь уже не семерых, а девять ходаков. Из них - пять мужиков и четырёх крестьянок с пожитками.
Встреченные "аттукаями", так Веня решил прозвать собак-охранников посёлка, они робко остановились метрах в пятисот от его дома на дороге-щебёнке. На чёрных конях-фризах, без сёдел, с ружьями наперевес Веня, Фимма и Элла, в мужских строгих городских костюмах, с блестящими сапогами и шпорами, спокойно, не спеша, выехали из ворот двора своей избёнки. Крестьяне все встали с телеги. Фимма свистом отозвала собак и те бурей умчались, куда-нить, по охотиться.
Люди смотрели на троих всадников как на Марево.
«Марево, мара – наваждение, грёзы, мечты, призрак, обман чувств. (В. Даль.)» Обман чувств, не иначе. Старик даже перекрестился три раза. Веня спрыгнул молодцевато с коня. (Этт, кукой ему 60 годков, - подумал Старшой, хмурясь). Улыбаясь, широко расставив руки, он подошёл к Старшому: а Родственники мои. долгожданные, приехали! Ну Слава Богу!
Старшой осклабился, за ним начали расхмуриваться и все остальные мужские, четверо потных, лиц, кроме женских четырёх - они как вкопанные смотрели на восседающую на чёрном коне Фимму, рядом тоже конная девушка, гораздо помладше, может и дочь, в кожаной чёрной куртке большевистского стиля с длиннющими револьверами с двух сторон на ремне.
И обе с ружьями и в патронташах! Мужики только горестно качали головой глядя в ту сторону: ах какие ружья...нам бы...им бы...мы бы...
Долго торочить друг другу баклуши не стали - двум семьям (муж-жена) Веня отдал Фроси-покойницы избу. Двум другим на окраине - избу Омелича-покойника. Участки для четырёх срубов тут же разметили и выделили кусок леса, с которого мужики себе будут наделывать брёвна на стройку. Кормиться общаком, на десятерых, договорились с завтрашнего утра, 26 августа, с начала под навесом, во дворе, а похолодает, то в большом сарае с печью. После работы, можно в пруду, но только удочками, ловить рыбу хоть до утра. Все мужики от радости вопили просто: о-о-о!!!
Веня прощался со Старшим, который глазами своими "тёк аки кисель", хлопая глазками и пуская слезу, но только с левого глаза. Один он уехал на телеге часа в три дня. Поспешно, что-то припеваючи - за лошадь и телегу Веня ему ни слова.
А тот и рад! Лафа старику привалила!
Но как только Староста уехал, Веня построил новоприбывших, как он это делал в своём медсанбате на первой мировой, в 1915 и в 1916 годах, пока его немцы не травонули газом, а солдатики снесли в госпиталь - а там его, словно ждала, Фимма-Судьба. Взяла и покойника выходила, теперь себе на радость!
Крестьяне понуро, краснея, то ли от стыда, то ли от тоски, разложили перед ним свои скудные пожитки, по-семейно. Об их скудности Веня не сомневался, поэтому озадаченную Зосиму, за лето, пару раз напряг несколькими поездками в город. Всё необходимое привёз Коля своей санитарной машиной за три ходки. Фимма записывала - Веня диктовал:
а) Степану и Домне Овчинниковым: топор, лопату...тарелок пять, ложек три, кружек люминиевых...одёжи...обуви…белья постельного... ;
б) Петру и Федоре Лыковым: топор, лопату...тарелок пять, ложек три, кружек...одёжи...обуви… белья постельного...;
в) Николаю и Авдотье Торжковым…;
г) Капитолине и Проське Сапожниковым…
Крестьяне от такого божьего дара, стояли все разинув рты: манна небесная ... Боже-ж, ты мой!
Да, подумала Фимма, именно Она, манна!
С новенькими хорошими топорами и пилками у мужиков дело быстро заспорилось. Еду теперь варили дежурные Мамки по очереди, так решил крестьянок называть Веня. Потому, что все были роженицами с детьми. Им, каждой, Фимма провела медосмотр на инфекции, глисты, вши и пр. Многим назначила пилюли и растворы - те приходили и смиренно выпивали. И, помалу, вылечивались люди, ранее, никогда никем, не леченные. Потом Веня взялся и за мужиков. И всего трое из восьми, оказалось у него трудных больных. Но вылечил он их быстро: хорошим мылом, большим деловым настроем, здоровой пищей и прибаутками. Это ещё ускорило дело по новым срубам-избам. Все вместе, за сутки, срубили у пруда баньку общую на помывку 12 человек - за один присест, но потом, всё равно, мылись раздельно, по семейному, по дням недели. График вела Фимма в тетрадке.

Предчувствие надвигающейся войны, в мыслях Вени, сгущалось как осенний туман к холодной ночи.
Канцлер Германии Г(Х)итлер был ещё тот психо-манипулятор, оснащённый самыми иезуитскими техниками, как говорят специалисты - НЛП (нейро-лингвистического программирования), накопленными за 1900 лет католического христианства.
А что мог горец Коба?
На войне, как это очень хорошо помнил Веня с 1914 года, всё решает солдат - за ним, вот в этом месте, исход боя этого дня. Поэтому, именно солдат перезапускает новые сутки для всех, стоящих за ним, во втором эшелоне, своих соратников и всех граждан его родной страны.
Даже шизофренник Гитлер понимал, что врага, чётко знающего своё Будущее, например - Коммунизм, победить не возможно!
А какое Будущее хотел для себя Адольфус - это знали все - мировое господство. Но при трезвом рассмотрении, "мировое господство" в истории цивилизации уже было - Римская Империя, Золотая Орда, Великая Испанская Империя, Великая Британская Империя. Поэтому мировое господство - это прошлое, которое было и проходило, и все умные люди на Земле, хорошо знали - чем оно обязательно кончится: исчезновением. Иногда вплоть до безжизненных руин.
Коммунизма ещё не было и НИКТО не знал - а кончается ли он вообще?
Веня в таких умозаключениях, обычно, сидел на лошади и смотрел, как крестьяне создавали ещё один уголок его прекрасного Будущего, Коммунизма, в его бескрайней стране СССР — тут прямо у него перед носом.
Пролетел сентябрь - всё вошло в накатанную, рабочую, трудовую, плотную, по-крестьянски, хваткую, колею созидания.
Да, они, здесь и сейчас, созидали новую материю, а Веня созидал, точнее ремонтировал, самих созидателей. Начиная с того, что куски щепы, иногда, вонзались в бок мужика так, что тот, обливаясь кровью и криком, падал, как подкошенный. Или, кто-нить, вдруг, сам себя здыху, от усталости, рубанёт по пальцу топором. Или отточенная ветка, туго спружинив назад, втыкалась работнику, насквозь, в ногу. Тогда, во все эти кровоточащие моменты, чисто по-философски, вздохнув, Веня слезал с коня, ведь всё нужное уже было на коне в специальном медицинском мешке. Мужику, потерпевшему, тут же делалось необходимое медицинское вс-помощь-вставание и он, точно, вставал на ноги, чуть контуженный острой болью, перемотанный бинтом, с уколом от болевого шока, занашатыренный. Но боеспособный махать топором. Как на войне.
Всё это уже было в жизни Вени. "Война против войны - ааа! Так вот что мы здесь и сейчас делаем!" - наконец-то, понял своё не стандартное, для врача, поведение Веня.

А с 1 сентября 1940-ого года до апреля 1941-ого, посёлок наводнили человек шестьдесят крестьян-суседских из Марьиной Пустоши, как они сами про себя говорили. Таких же самых, которые, все двадцать три года подряд советской власти, то тихо, то громко и злобно, восставали сотнями тысяч «противу всех этих уклятых чертей-большевиков!» Отбивая у них себе целые области страны, а затем разом теряя, под выстрелами красных, но покрашенных в зелёное, пушек со снарядами, начинёнными отравляющими газами. И всё потому, что в стране было, с 1920 года, 83% крестьянского населения.
Россия - крестьянская страна веками! Но Веня не большевик - против него не восстанешь, а кто палец пришьёт?
Поэтому, постройку четырёх изб, четырёх сараев и общей бани завершили за два месяца. А не за три, как планировали. Староста, как малое Дитятко, стоял перед Веней и плачущими глазами, молча умолял: только не прогоняй теперь "увсех" нас, нам некуда идти, прошу… И Веня, и Фимма, с тоской смотрели в такие мокрые стариковские глаза — душа рвалась от огромной судьбоности этой новой жизни для этих многих людей, уставших жить по старому, голодно, смертно и больно.
Четыре первых семьи, успешно переехали в своё "новое жильё" в новом, на карте, посёлке Первомай, ровно к 1 ноября 1940 года. Вместе, свезли, скопом, из своих старых покосившихся домов в Марьиной Пустоши, все припасы каждой семьи, вплоть до сена, дров, выкапывали фруктовые деревья и кусты крыжовника. Дети тащили с собой живность - кошек, собак, уток, кур, засохших на окнах кузнечиков, мух и комаров - как игрушек. три дня метавшихся по посёлку
Соответственно, высвободились две избы в посёлке - Фросина и Омелича.
Веню одолевали просители - следующие четыре семьи надо было выбрать самому из других, восьмидесяти жителей Марьиной Пустоши, если не считать стариков. Староста села только молитвенно сложил ладони на груди. Свои сельские люди рвали его на части и он самоустранился - спрятался за «широкую» спину Вени. Поняв это, Веня начал действовать так, как он действовал на войне в 1915 году, будучи старшим врачом лазарета пехотного латышского батальона.
В большом ангаре поселковой пожарки он сделал строевой смотр четырёх семей Перво-строителей. Тут же одели каждого взрослого на зиму Зосиными ватниками, шапками с красными звёздочками, зимними сапогами, варежками, шарфами, заплечными котомками на лямках, ремнями и фляжками со звёздами - всё милостью Зосимы со складов городских, а также из обильного, ну просто "не в меру", городского конфиската милиции. Затем отправив их в свои избы, Веня построил около сорока смиренных кандидатов во Второ-строители, три дня нервно метавшихся по посёлку.

И тут, по телефонному кабелю на пожарку, неожиданно позвонила Элла из горисполкома и сказала, что они втроём едут в село. Зося, она и Коля машиной. Через час прибудут. Веня передал это Фимме, но построение сорока трёх кандидатов, замёрзших на улице, с утра, от ожидания, не отменил. Ветер шумел, в ангаре новой пожарки обновлённого дачного посёлка. Ярко, празднично, горели фонари, топилась большая печь и в пасмурный холодный день, здесь было во сто крат, веселей и теплей, ведь на улице минус пять градусов с ветром и все лужи оледенели.
Веня выстроил всех по росту, слева-направо, вперемешку, 32 мужика и 11 Мамок, хотя большинство из них, в отличии от четырёх семей Перво-строителей, были помоложе. Были даже подростки «с малым росточком», но подростки же ещё!
Веня начал осмотр-опрос каждого, сзади стоявшая Фимма, подробно вносила в журнал личное дело кандидата. Когда приехали трое городских, Веня дошёл по журналу, только до 24-ого.
Зосима, Эмма и Коля зашли в специальных кожаных куртках, как у дзержиновцев, перепоясанные чёрными ремнями, на которых, у каждого по две револьверные кобуры.
Веня не растерялся и громко отдал команду: посёлок Первомай, равняйсь, смирно! Повернулся налево ко входу и чеканя шаг, подмигивая левым глазом, сдерживая смех, подошёл к Зосиме, отдавая честь: дорогой Товарищ уполномоченный представитель ленинградского горсиполкома, команда номер два, из новобранцев ленинградского конезавода построена для вашего тщательного досмотра. Начальник караула дачного посёлка Дед Архимед-Первомай.
А Зосю мёдом не корми, хоть такое у неё было в первый раз, но парадов за 17 лет работы в Петросовете, она насмотрелась!
Повернулась к строю, отдавая честь в своей фуражке военного образца с большой красной звездой, громко крикнула: Здравствуйте, товарищи крестьяне Союза Советских Социалистических Республик! Поздравляю Вас со вступлением в ряды Ленинградского пролетариата! Построим Ленинградский конезавод в 1941-м году к 24-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции! Ура-а-а!
Кандидаты-крестьяне просто "улетали в форточку", им срывало крышу: где мы? Что это?!
Двое слабонервных, но не женщин, упали, таки, в обморок. Элла, улыбнувшись тут же к ним с нашатырём и, естественно, кандидатами в посёлок, они уже больше быть не могли, слабоваты. Понуро, потом, они сидели на соломе, под стенкой ангара и наблюдали за более успешными своими односельчанами.
Так совпало, что 1941 год впереди и вот 41 кандидат перед "чрезвычайной поселковой комиссией" по зачислению новобранцев в посёлок.
Зосиме дальше была нужна подсказка Вени. И тогда тот заново начал обход с первого, но теперь Фимма зачитывала наиболее существенные данные кандидата. Зося, послушав, на седьмом кандидате, вдруг, сказала, посмотрев на Архимеда: а мне нужна помощница в город, может даже две.
Веня тут же, обрадованно, отреагировал живейшим образом: сироты выйти из строя на шаг вперёд!
Восемь вышли, из них пятеро девушек.
Веня: бездетные и не беременные, сироты, ещё шаг вперёд!
Трое из пятерых, вышли ещё на шаг.
Веня повернулся к Зосе: прошу!
Она ему: вот ты Дед, просто Архимед !
Веня: одну селишь у себя в квартире. Вторую - у Эллы и вперёд!
Зося захлопала в ладоши и прыгнула на Архимеда обниматься: ой, какой же ты, Архимедушка, молодец, золотинка ты моя!
Фимма: эй, Архимед, ты же мне обещал помощниц!
Третью оставшуюся сироту, самую тощенькую, но больно глазастую, Веня-Архимед отправил к Фимме, сказал стоять рядом и не отходить. Мариюшка (третья тощенькая) тут же вспыхнув румянцем возле Фиммы: вы уж, барыня, не глядите, что я худоба, я любую работу сделаю мигом-ти!
Фимма: ты худа потому, что еды не видишь, день ото дня, ладно беру!
Она обняла мелкую, прижала к себе и на ушко: теперь я твоя Мама, ясно?!
Сиротинка: да, слушаюсь, намедни, ой сызнова, к чему же это я... Все вокруг дружно заржали.
Фимма, сильнее всех, навзрыд до слёз, ещё крепче прижимая Марийку к себе.
И только Веня-Архимед, почему-то, не смеялся, а все эти мгновенья задумчиво смотрел, стоявшему рядом, Николаю прямо в душу через глаза, которому исполнялось в декабре 40 лет, а на вид, от седины, и того больше, под 50-т.. Намучился за всех душевно наш христосик-спаситель, и Фимин, и Венин.
Веня, лёгким-лёгким голоском: отставить смех. Кандидаты, становись!
И повернувшись к Николаю: Колюшка, дорогой, мы тут все должники ваши кровные по самые веки, извольте-с, выбрать себе домохозяйку в город, работницу, у вас же корма ей хватит?!
Такого смущения у Коли не видел никто, ни Веня, ни Фимма, за 15 лет совместной героической работы на станции скорой помощи, что говорить про Зосю и Эллу. Он замялся, но было поздно - возражений у него не было, а его родненькой маме Лидочке, резко постаревшей и похудевшей за последние пять лет от горя, действительно, уже давно требовался почасовой уход, который он, со своей санитарской "сутки-двое", работой в скорой помощи, никак не мог ей обеспечить - и Мать у него таяла, как свеча. Срочно нужна ей была патронажная сестра!
Веня про себя подумал об этом: ой-ой-ой, как мне это хорошо знакомо!
В слух перед всеми: ну что, дорогой мой Коляша, зуб за зуб!
Взял его за руку и медленно, смотря ему в глаза, провёл перед оставшимися кандидатами 38-ью. И, естественно, на предпоследнем, когда глаза его вспыхнули, Веня резко повернулся влево - о, да! Стояла красавица-девица-богатырка!
Веня подумал: копьё, шлём и щит - так половцев до Каспия сама гнать будет, Асса!
Веня вслух, взяв эту Матрёну-Кудесницу за сильную правую ладонь и выводя из строя: слава Богу, мой долг перед тобой, Коленька, полностью погашен.
Веня аж отпляску сделал ладонями по сапогам: эх-ма, какой день сегодня у нас очень хороший!
Фимма уткнулась в свою, теперь ненаглядную Мариюшку и спрятав лицо у неё на груди тихо-тихо заплакала, секунд десять не более - её долг спасителю Колюшке тоже теперь, навеки вечные, погашен. А какой он был огромный! Потом она отряхнулась и снова в строй! Мариюшка это запомнила и даже почувствовала, как у Фиммы спал с груди целый горный Казбек какой-то.
Осталось: 37 кандидатов + 2 выбывших + 4 подушно-навеки пристроенных.
Подумав и опять всех удивив, Архимед-Веня сказал: супружники, выйти шаг вперёд. Вышло десять пар "он+она", взялись за руки.
Осталось 17-ть резко, в безисходь, понуривших голову, в основном парней и пятеро безмужних, но уже явно беременных молоденьких женщин — Венин глаз врача не проведёшь. Фимма не отпускала Мариюшку, оперевшись на неё, как на посох. Зосима, просто висела, обняв за плечи, на своих двоих, будущих работницах Рутяй и Тютяй, финских сиротинках, прибившихся в деревню.
Николай, весь румяный, взял свою Кудесницу за левую ладонь, крепко сжал и прижал к себе. Она всё поняла и доверчиво прижалась к нему левым плечом: чего уж боле красноречивей! Судьба!
После этой обязательной, как оказалось и самой главной части, выбрать четверо пар из десяти не было бы труда, если бы...Веня, вдруг, ярко-ярко не ощутил, как же это, на самом деле, сложно: решать человеческие судьбы.
Словно на том пригорке в прошлом году 26 августа. Он подошёл к 17-ти оставшимся не в удел: сядьте в солому к стене!
Товарищи его поняли и тоже отвели своих избранных к противоположной, от соломы, стене.
Веня подошёл к каждой паре и поровнял их, прижав друг к другу.
Потом отошёл на два шага и начал ходить вдоль их линии, медленно смотря в пол. Вдруг, в самом конце ангара, потухла одна из десяти ламп, девчонки, да и некоторые парни, ахнули. Веня с досадой повернулся, глядя на этот "потух".
И понял надо быстрее решать - иначе сейчас потухнет всё. Подозвал Фимму: давай журнал писать! Пары помалу представлялись, но чего-то не хватало. И тут он понял чего: а где Староста?
Кто-то крикнул: на телеге решения вашего ждёт.
Веня: сюда срочно бегом!
За Старостой метнулись и тот, в секундах, вбежал, запыхавшись, вглядываясь в сложное, но активно происходящее: агась, те - там, эти - тут, она - там, они-здесь, а с этими как?
Веня ему громко: подь сюда, мил-человек. Помогай, боюсь проморгать я свою Жар-Птицу, а война грядёт и нельзя мне ошибку сделать! И староста тут же уточнил, помог по каждой паре. И правильно сделал - два мужичка вылетели по ненадёжности, склонности к буйству и пьянкам, да и слабы, как работники. Четверо людей (он+она) отсеянных парой, сели к стене, к тем остальным 17-ти выбывшим, а те и оживились. Двое пар чётко отобранных отошли в сторону к входным воротам ангара - Фимма вносила их в Регистр Второ-строителей и назначила им избу под заселение.
Ещё осталось найти четверых: он+она, он+она.
А здесь Веня сам легко решил: пятеро беременных встать!
Становись шеренгой. Пятеро виновных встать!
Встало четверо, пятый смутился и замешкался. Его пассия резко повернулась к нему и громко крикнула: Мишка, встать!
Веня, громко смеясь, сразу отправил их двоих к Фимме.И опять из четверых пар только одну надо было выбрать. Тут уже Веня не выдержал и повернулся к Зосиме, встал на колени, и не то в шутку, но скорее всерьёз: Мать наша Вседержительница, дозволь нонче не четверо семей, а девять взять под вашу высочайшую опеку! Дозволь самые захудалые три дачки открою, что мало ими горожане пользуются и там пять семей дополнительно расселим. Видишь "кака" у нас, Красавица Молодёжь, пришла челом бьют тебе! И сам с колен лбом о пол глухо перед Зосимой: бумс-бумс-бумс!
Тут уже Зосима не выдержала и ржа, гогоча, как молодая лошадь: пущай, пущай, делай как знаешь, миленькой наш, Архимедушко!
Весь ангар от радости запрыгал, кидали вверх шапки, молодёжь скакала, как кузнечники, от стены к стене! Ураааа!
Вот именно такое воодушевление Вене и надо было для Жизни. Подводя итог - было отобрано: 9 пар - и супружных, и пред супружных, всего 18 человек. В город на службу снаряжено ещё трое человек. У Фиммы работницей осталась одна Мариюшка. Итого по ведомости: 22-ое из 43-х кандидатов пристроено в новой Жизни.
Но тут Фимма заметила у стены тихо-тихо плачущую, но гордо не склонившую свою красивую голову девушку.
Такая честь и достоинство на этом лице, по жизни, была только у неё, что дрогнула Фиммушка, словно себя увидев молодую.
Фимма про себя: о-о, прекрасно, мне такая подходит!
И она, не давая всем разбрестись, вдруг, как гаркнет: ангарЬ, становись!
Перепугался даже Веня, Эмма, Зосима, но Коляню прикрыла плечом его Кудесница, улыбнувшись про себя: воо-как, у нас тут какое сильное Бабище крыльями работает!
Все махом стали в одну линию, кроме тех кто "на город" и Фиммина пассия Мариюшка.
Фимма подошла к этой плачущей Железной с жёстким подбородком: шаг вперёд! Нервные, оба упавшие, тоже шаг вперёд!
Веня, в эндо-форическом предчуствии ультра Пафоса, уже стоял сзади, в начале строя, в генеральской позе, выпятив смешно живот вперёд, которого у него, отродясь, никогда не было.
Фимма повернулась на каблуках и, чеканя шаг, стуча в доски ступнями сапог так, что вся солома на них подпрыгивала, по всей её десятиметровой длине: Товарищ Гвардейский Генерал Архимед Первомай, прошу поместить в наш роддомовский лазарет двух кволых на излечение, а санитаркой им приставить вот эту Железяку! Тут Фимма вернулась к плачущей и подвела её к Архимеду.
Веню, при взгляде «глаза в глаза» Железяке, слегка шарахнуло чем-то молниеносным по чему-то глубинному, но словами не "рассказуемому". Веня театрально взмахнув руками: ой что-то мне тошнит, в роддом меня срочно несите! Пальцами показывая на кволеньких с Железякой. Ангар второй раз грохнул своей ржакой до слёз !
Зосима просто болталась на руках помощниц, то и дело делая горлом: игого-гушки, мать моя женщина !
Кволые с Желязякой не сразу поняли, подбежали к Вене-Архимеду, тот тоже взорвался весёлым «иго-го!», обнял их троих, прошедших, благодаря Фимме, жесточайший, на самом деле, отбор для новой жизни.
Тиская этих троих, Веня повернулся весь красный к Старосте: немедля забери и увези оставшихся 18 человек, всех не прошедших. Срочно! Скажи им, что возьмём в феврале - пусть лучше готовятся!
А Старосте второй раз говорить не надо было! Он вытолкал на улицу остальных, сгрёб их в кучу, посадил на телегу и рысью с глаз долой: не дай боженьки, передумает! Итак надорвались, подумал в ответ ему Веня. Но итогом дня он был очень-очень доволен! Тут же в ангаре установили все 12 школьных парт в линию. Стульев 26 штук. Расселись все новенькие поселковцы, а Фимма, Мариюшка, Железяка, Элла, Зосима, с двумя своими "правой рукой" Рутяй и "левой рукой" Тютяй, побежали за продуктами на кухню.
Во главе стола Веня посадил Колю и его Кудесницу (1 человек). Дальше, четверо супружных пар (8 человек), напротив пять пред супружных (10), как имел смелость выразиться Веня-Архимед. Плюс два будущих санитара лазарета, пока в статусе "как бы кволых"(2). За ангаром на кухне, на приготовке, ещё новеньких (4). Итого за столом новых 25 душ. Старых: Веня, Фимма, Элла, Зосима, Коля.
Значит 30 тарелок, ложек и кружек. И тут же, Фимма, открыв двери ангара с улицы: сколько? Веня-Архимед ей громко крикнул в ответ: 30 душ за столом!
Интересно, а сколько у нас теперь всего детей?
Перво-строителей: восемь старших крестьян.
У Овчинниковых: двое детей + Мамка на сносях.
У Лыковых: мальчонок + Мамка на сносях.
У Торжковых: двое +Мамка на сносях.
Зато у Сапожат трое + Мамка на сносях.
Итого у нас Перво-строителей 8+12 = 20 работников.
Ладно - как расселить новых девять пар?
У Фроси в избе - две пары. У Омелича в избе - две.
Где еще пять пар селить? С западной окраины деревушки, у самого поля, было три финских домика, построенных, репрессированными летом 1937 года, финнами, ещё в начале 19 века, когда они свободно передвигались и жили в царской России. Их заняли в мае, прошлого 1939 года, три семьи служащих из горисполкома, а всего тогда было занято 27-мь финских домов. Но освоить эти три дома не получилось. Не сладилось. Поэтому, Веня 2 ноября 1940-ого, селит в один домик, который пошире, сразу три пары пред супругов. В оставшиеся два, которые поменьше - по одной семье будущей.
И Фимма тогда составляет общий список Второ-строителей: всего у них восемнадцать старших крестьян по возрасту.
Супруги Леснопольевы: детей нет + Мамка не на сносях.
Супруги Ласточкины: мальчонок + Мамка не на сносях.
Супруги Троевские: двое мальчиков + Мамка не на сносях.
Супруги Сунельниковы: детей нет + Мамка не на сносях.
Пред супруги Моцновы: детей нет + Мамка на сносях.
Пред супруги Мелкоступовы: детей нет + Мамка на сносях.
Пред супруги Капрановы: детей нет + Мамка на сносях.
Пред супруги Кузьмины: детей нет + Мамка на сносях.
Пред супруги Коперцовы: детей нет + Мамка на сносях.
Итого у нас Перво-строителей 8+12(детей) = 20 душ.
Итого у нас Второ-строителей 18+3 (детей) = 21 душа.
Готовятся родить Перво-строителей четверо. Готовиться родить Второ-строителей пятеро. В сумме - к 1 июля 1941 года - будет работников конезавода у нас 50 душ. Если не появятся Третье-строители (март-апрель) - а они точно у нас будут.
Четвёрто-строители (май-июнь) - ещё успевают до сбора урожая. Значит просто надо идти дальше - ведь мировая тьма сгущалась! А Работников Света была ещё, ах, как мало!

Часть пятая: если завтра война, начало 1941 года.

* * *

Предчувствие надвигающейся войны в мыслях Вени-Архимеда продолжалось и становилось всё гуще. Особенно с января 1941 года: зима выдалась очень снежная, работать в посёлке мужикам было тяжело - по пояс в снегу. Были даже четыре обморожения у работников. Но, глобально, по стране, всё происходило совсем иначе, наоборот, с общим подъёмом всесоюзного социалистического соревнования во имя победы Коммунизма!

На Великдень Мученицы Софии и дочерей её, Святых, Веры, Надежды и Любви, снился Вене-Архимеду сон, что
сама Пресвятая София подошла к нему, стоявшему в золотом поле пшеницы, среди летнего дня, чистым белым облачком
и, не шевеля губами, проникновенно спросила: а сколько у тебя, мой Воин, есть солдатиков в изготовке? Сыты они, обуты, одеты, войну ацкую выдюжат? Детишки и мамки их спрятаны, ухожены? Ведь ради них воины живут, а не ради нас с тобой!

Восьмого апреля 1941-ого года к Вене-Архимеду и Фимме, в дачный посёлок Ленинградского горисполкома "Первомай" приехала соседка Зосима с Колей-санитаром и Эллой-медсестрой на Колиной медицинской машине шестиколёске. Попросилась с ними и Колина, уже невестушка и работница, Матрёна-Кудесница. А двух своих помощниц-сирот девчонок, Рютяй и Тютяй, Зосима оставила в городе, выполнять массу домашних поручений в двух соседних квартирах.
Все торжественно сели в избе семейным советом: Веня, Фимма, Мариюшка, Коля, Элла, Кудесница, Зосима и Железяка.
В начале долго молчали, сосредотачивались на общем вопросе - как жить дальше? Зосима, увидев все масштабы развёрнутого в посёлке созидания, количество новых, здоровых, опрятных, в военной форме, улыбчивых людей, пусть даже и сильно бородатых, сразу обратилась к Вене: скажи, что ещё тебе нужно, чтобы мы устояли здесь?
Веня: нет.
Зосима: что значит "нет"?
Веня: мы здесь не устоим, война сюда докатится.
Зосима страшно удивлённо: сюда от Бреста 925 километров! Да не может быть! Да как так!
Но, потом, чуть успокоившись и снизив голос, замерла и страшным взглядом посмотрев в потухшие глаза Вени — всё поняла и тяжело осела на стул. В конце концов, все вместе, единодушно, решили: что нужны самые современные радиоприёмники, побольше оружия, патронов, сахар, соль, тушёнка, спички, свечки, одежда, особенно зимняя, и конечно самая разная обувь - от детской до зимних меховых мужских сапог разных размеров.
Конезавод уже, к большому сожалению Зосимы, Фиммы и Вени, был теперь не нужен, никак с ним до войны они не успевали. Вот если бы год-другой назад! Локти только кусать!
Ещё обязательно надо коней не меньше 50 голов для телег и быстрых переходов всем гамузом. Коров 15 голов, на молоко детям, да и Мамкам-кормилицам, коровы всегда в помощь.
Спустя месяц, два военных радиоприёмника, в обмен на двух больших лесных кабанов от Фиммы, вступили в строй в посёлке с 10-ого мая. Из города специально, приехал Колин друг-радиотехник и научил Веню пользоваться. А потом Веня, показательно для всех настроил технику для полноценной работы круглые сутки на радость всей крестьянской молодёжи.

Часть шестая: бой стаи волков-охотников Фиммы против стаи кабанов. 21 апреля 1941 года.

* * *

До внезапного начала большой фатально-неизбежной, как они предчувствовали, войны с немцами, что произойдёт, 21 июня 1941 года, были моменты в обыденной жизни Вени и Фиммы, похожие на неожиданные фрагменты такой войны,
её странные мини-кусочки, вычурные пазлы, взявшиеся, будто бы, из ниоткуда. Но полностью закономерные. Такова была нормальная жизнь людей, в которой анти-нормальное, скрывалось внутри беспорядочного колыхания нормы, то вдруг, всплывая вверх, то, падая вниз. Или, неожиданно для всех, оно фонтаном било людей из под рутины, какой-то брекчей, словно грязевой вулкан из под земли.
После совещания с Зосимой восьмого апреля, вечером, Веня и Фимма вместе, обнявшись на полатях, сидели и придумывали — как купить радиоприёмники? Оптика и связь — это были два преимущества немцев в 1914-1917 годах на первой мировой войне. Веня был уверен, что и следующая война будет с такой же их технической форой, которая, для нас, горечью потерь.
Военно-полевая радиостанция 1916 года, производства петербургского завода «Сименс и Гальске», предназначалась для обмена телеграфными сообщениями без проводов и выпускалась в самом же Петербурге по немецкой лицензии, но для русской армии. Конструктивно, она оригинально сочетала в себе блоки приема и отправки сообщений, то есть являлась одним из первых прототипов полевой рации вооружённых сил.
Веня видел её на фронте, в работе, в своём пехотном батальоне, где он был унтер-офицером медицинской службы, с августа 1914 года, до момента своей «гибели», как он сам говорил, немецким боевым отравляющим газом в октябре 1916 года. Использование радиостанции, тогда, помогло во время одного из труднейших боёв, где решалась судьба его военной части. Спаслось несколько сот солдат и он сам с ними. Поэтому, как только предоставилась такая возможность, Веня купил себе в Ленинграде, в 1932 году, радиоприёмник и даже одну старую военную полевую радиостанцию, на память. Поставил их, в свою квартиру на Васильевском и, по вечерам, уставший со смены, «улетал» в радиоэфир слушать мир, чаще и больше, музыку. Патефоны не любил — иголок к ним не достать. А плохая игла портила пластинку за один раз.

Теперь, в апреле 1941 года, Веня с благодарностью вспоминал свой военный опыт 27 летней давности. Доставал из него к себе в блокнот разные жизненные премудрости, способы выживания или даже приёмы победы над врагом в бою. Записывал и дополнял новыми мыслями. Фимма это хорошо понимала — он несколько раз, в разные годы, вспоминал те страшные бои октября 1916 года, когда чудом уцелел благодаря «деревянному ящичку с железячками», как он говорил, печально улыбаясь. Но потом батальон всё-таки добили немецкие газовые снаряды, через месяц.

Зосима переехала в посёлок, отпросившись у своего начальника в горисполкоме. На май, июнь, июль, август 1941-ого, она «назначила» себя специальной «бумажкой», за его подписью, комендантом дачного посёлка Первомай Ленинградского горисполкома. И теперь могла чаще, благодаря Колиной машине, бывать у Фиммы и Вени, не в гостях, а уже как у себя дома.
На своей малой родине, в своей родной любимой, до сердечной боли, деревне, где стоял дом её деда-партизана Омелича и отца Петра, погибшего где-то в пучине гражданской войны. Она в нём не жила, слишком тоскливо, поэтому всегда останавливалась в новом лазарете, к которому Веня пристроил для неё уютную комнатку-гостинку с печкой.

Фимма, в этот приезд, утром не встретила её — была на охоте. Как говорил Веня: в еженедельном, но двух-дневном отпуске. С охоты приехала на двух лошадях под утро в понедельник с хорошим грузом — тушей кабана. Второго кабана волки законно как добычу, съели сами. Туша впечатлила Зосиму: а как ты худенькая женщина это смогла? Фимма, улыбнувшись пожала плечами: волки помогли. Зосима была от Вени наслышана о совместном охотничьем деловом обороте Фиммы и стаи волков, но чтобы до такой степени! Она стояла и смотрела на свежие 350 килограмм мяса в большом размышлении. А ведь она была внучкой старого охотника — толк в добыче знала! Но кабанов они с дедом Омеличем всегда обходили стороной, а, однажды, просидели полдня на высокой и густой ели. А тот, толстый кабан-гад, специально лёг и ждал. Пришлось на него деду помочиться самогонной жидкостью из фляги. Само-гонящей кабана в нору.
Зосима: а давай его продадим? У меня есть покупатель!
Фимма: лучше давай поменяем на радиоприёмник для Вени!
Зосима: покупателю, без разницы. А деньги он не любит отдавать, тут ты права, а поменять шило на мыло Шнейдерман всегда будет рад.
Зосима метнулась с Колей в город и к вечеру покупатель забрал кабана грузовиком, учтя, в долг, за «половинку» радиоприёмника. Оставалось только найти ещё полтора кабана на два радио.
Поэтому Фимма отпросилась у Мариюшки, назначив её вместо себя на ведение обще-крестьянского хозяйства. Хорошенько запаслась оружием и провиантом. А затем, на трёх лошадях-фризах, вечером, незаметно от всех, уехала в лес. Лошади были ею выучены, и к лесной охоте, и к волкам, и к резким выстрелам. В них она была уверена. По лесной просеке они ехали линейкой «в три головы». Она связала лошадей сёдлами справа и слева от себя. Перед поездкой долго протирала охотничье ружьё, потом запасное, готовясь стрелять с двух рук, если понадобится. Взяла самую убойную картечь, сложила её в патронташ за спину. Какой, молодец Коля, что прикупил ей в городе, подумалось ей о своём Спасителе.
Через несколько часов пути, встретила утро чудесного яркого солнечного апрельского дня. Ехала вдоль кромки леса, в чёрном брезентовом военном плаще с поднятым капюшоном в чёрных перчатках и сапогах. Половину лица скрывал тёмный шарф, заправленный под капюшон. Запахи от лошадей по лесу сбрызгивала специальной нейтральной смесью из трав. Кралась на мягком лошадином шаге. Военный бинокль под плащом здорового помогал. Она легко заметила, первыми из волков малых волчат, беззаботно веселившихся на опушке, пока взрослые особи спали после ночной охоты в кустах. Улыбнулась. И пришпорила лошадей навстречу своим деловым коллегам по охоте...

...Ожесточённый бой развернулся уже к середине наступившей ночи, при полной, яркой луне, на выходе из чащи леса в большое заброшенное поле, заросшее густой травой. Неожиданно для всех охотников, троих передовых, сильных молодых волков, просто снёс здоровенный кабан, словно пушинок, с гулким грохотом протопав копытами по земле, перед всей остальной стаей и шедшей, чуть сзади всех рысью, на трёх лошадях, Фиммы с двумя ружьями в двух руках, наизготовке.
За ним выскочили из темноты густой лесной чащи ещё двое его братцев, чутка по меньше первого, и теперь они, словно веселясь, кинулись срезать вторую линию атаки волков на очень порядочной скорости своими длинными клыками.
А первый вожак-кабан, развернувшись обратно, будто любовался своими бравыми братьями, начиная свой второй разбег на волков. Но один из братьев кабана-вожака чуть замешкался и всё-таки увидел краем правого глазка трёх здоровенных, для него, не оленей совсем. Его более удачливый братец-кабанчик уже сносил второго и третьего волков во второй линии волчьей атаки, как вдруг, из двух ружей, одновременно, грянул залп четырёх стволов картечью. Замешкавшемуся кабанчику он стоил "в-пол-морды", её просто снесло. И он, крутнувшись в два оборота, вокруг себя, ещё по инерции бега, мгновенно стал тушкой, покотившейся по полю, что-то печально хрюкнув всем напоследок. А его братец, сбив третьего подряд волка, тяжело ранив всех троих, от такого резкого грохота выстрела, сам невольно отшатнулся корпусом в сторону.
Но не таков был кабан-вожак. Он всё заметил, а как не заметить столько огня, порохового дыма и шума из рук Фиммы. Поэтому, и свой разбег он теперь направил в самую гущу волчьей стаи, прикрывавшей собой Фимму. И тут, отрезвевшие от выстрела — она их долго приучала к выстрелам — волки все вместе, скопом, в тридцать с лишним морд, бросились со всех сторон на него. А в холку ему, сзади уже залетал мощным прыжком сто килограммовый волк-вожак. Но кабан есть кабан. Пятьсот килограмм массы никто у него не отменял. А она была уже разогнавшейся, под небольшую горку, через поле к лесу.
Фимма, быстро оценив ситуацию, погнала трёх резвых коней-фризов вправо, мимо стаи, вдоль опушки леса. Кони с радостью пустились стремглав. Она оглянулась и, как ёкнуло в её сердце, сзади была огромная свалка из волков, вокруг кабана-вожака, которую он настойчиво продавливал всей своей страшной бычьей массой. А его младший братец, что-то там сообразив, тоже, с разгона, врезался тараном в скопление волков, вокруг старшего. Тогда Фимма повернула коней обратно влево, по кругу возвращаясь и сыграла в свой охотничий рожок, призывая волков за собой. Несколько, может быть даже десять, откликнулись, те, что помоложе, но волк-вожак и с ним ещё семеро, уже полуживых, матёрых, старых волков, старались хоть что-то сделать с огромной, неподвластной им, кабанской силищей.
Вожак-кабан, чуть погодя, всё-таки выбрался из свалки, и, пытаясь догнать Фимму, понял, что кто-то, весом поменьше его, но всё-равно, килограмм так в сто, вцепился ему глубоко в холку своими клыками, что даже сам вцепившийся, теперь, не может выбраться обратно. Волк-вожак словно вгвоздил себя в вожака-кабана. И ничем тот достать его не мог. Ни копытами, ни клыками, ни маханием туловища в стороны. Это был для него настоящий капкан-волк. Поэтому кабан решил, медленно, но верно гнаться за Фиммой — снять главную для него проблему этого ночного боя.
Охотница, умело с патронташа, быстро перезаряжалась на скаку. За вожаком побежал и кабанчик-братец, оставив на месте волчьей стаи около пятнадцати, мягко скажем потрёпанных, побитых, даже поломанных пополам, волков. Некоторых раздавленных просто всмятку.
Фимма отпустила вперёд рысью двух коней, а сама на своём коренном любимце-фризе, сильно пригнувшись, помчалась навстречу кабану и сразу, даже ночью при луне, заметила, как глубоко встрял ему в холку волк-вожак.
«Он там застрял, - отчаянно и резко подумала она, - его надо срочно спасать!»
И тут, вторая неожиданность, из чащи с гулом и хрюканьем, высыпала остальная часть кабаньей стаи — около пятнадцати самок и дитёнышей разнолеток. Все тут же бросились за вожаком, наверное, ему помогать, пытаясь спасти от волка в загривке. Была какая-то дистанция между Фиммой на коне, ушедшими вперёд в поле, двумя конями сзади неё, за которыми и гнался вожак-кабан, с трудом набирая свой бычий ход. А за ним, на полных парах, словно летел, младшой братец-кабанец, и уже только потом грохотало тёмное, но плотное облачко остальной кабаньей стаи.
Десять молодых волков, отозванных рожком Фиммы, разогнавшись и увидев её возвращение, начали сворачивать к ней, сбив с толку младшего кабанца, в одиночку не такого уж наглого и боевого. И он тут же попал под копыта своих же здоровенных «тётенек-кабаних», остановив их собой, кучей, в беспорядке, давя друг друга. А сзади их настигали, хромая, истекая кровью, семеро полуживых самых матёрых волков. Поэтому большая кабанья стая, во главе с младшим кабанцом, испугавшись, резко свернула в лес, спасаясь и повизгивая от жуткого страха. Кабан-вожак из-за такой кучи звуков и теней, толком и не разглядел, как вдруг, к нему, в перпендикуляр, подскочила конём Фимма и новым, вторым подряд залпом, снесла ему задние конечности, причём обе сразу, напрочь, выведя из строя. Он, по инерции разбега, ещё рыл поле брюхом, но болевой шок был слишком большим даже для него. Фимма, тут же, соскочив с лошади, топором отрубил часть холки в пасти волка-вожака, высвободив его из авто-капкана. Свистнула двум лошадям команду возвращаться. А затем, склонившись над упавшим в траву, волком-вожаком, счистила с его клыков пасти остатки холки кабанчика-вожака. Который, сзади, кувыркался в поле на спине, хрипло рыча какие-то свои проклятья, но встать на четыре конечности уже никак не мог, только лежать на боку.
И Фимма, спокойно, своими длинными охотничьими ножами, отправила его в кабаний рай или в ад.
Остатки волчьей стаи гнали остатки кабаньей стаи и те, уже в умат испуганными торпедами, скрывались в лесу, кроме трёх-четырёх заваленных тушек по моложе, забитыми волками на добычу.

Бой был выигран охотниками за двадцать минут.
Но какой ценой?! Теперь Фимма, потрепав волка-вожака-храбреца по ушам, вела его за собой на опушку, к месту сражения. Он смог подать густым воем сигнал всей стае к сбору и она начала, ковыляя, собираться и сползаться к нему.
Фимма, стащила всю добычу конями под кромку леса, разожгла большой костёр. Огня кабаны боялись.
Но победный пир был действительно "пирровым", как сказали бы древние греки. Из сорока волков до боя, девять погибли вмиг, на месте, от сильнейших ударов трёх кабанов в корпус. Четверо самцов были просто переломаны как брёвна. Ещё у восьмерых были раны от клыков, не совместимые с жизнью и они догорали, постанывая. Оставшиеся в живых, прощались с ними, зализывая им раны, но тщетно. Половина стаи была потеряна. Фимма собрала восьмерых, средне-раненых, вокруг костра и начала лечить, останавливая им потерю крови своей специальной мазью, под надзором волка-вожака, который ходил за своей Спасительницей, словно молодой козлёнок, стараясь лизнуть её в руку. Она заботливо обнимала его голову,
в два раза большую, чем у неё, мягко успокаивала его тихими словами. Было очевидно, что, и он, и все оставшиеся в живых волки, сейчас в большом психическом шоке от невероятной, первой такой страшной в их лесной дикой жизни, битвы.
Фимма собрала добычу из четырёх туш кабанчиков по меньше, своими лошадьми, сложила вокруг костра, для волков. Кабана-вожака и его неудачного братца приторочила на всех трёх коней, остановив из туш кровевыток. Как старый охотник, собрала себе шкуры, и погибших волков, и погибших кабанов, что были все много мельче вожака. Мёртвых, освежёванных, без шуб, двадцать одного, волка сожгла в огне костра — никто из своих волков есть их трупы не стал бы, она точно знала. Кормила с рук раненых волков самой мягкой и жирной кабаньей свежатиной.
Так прошёл день, наступила вторая ночь. А когда уже начинался рассвет нового третьего дня, она, попрощавшись с остатками стаи, повела троих коней домой в посёлок. Дело было сделано. Но цена потерь была слишком большой. Она потушила большой костёр, пеплом присыпала ещё раз волчьи раны.
Взглядами попрощалась с вожаком «нос-в-нос»: отдохните ещё здесь.
Вожак думал её провожать, но она мысленно, строгим взглядом это запретила.
Она, очень уставшая, уезжала, а вслед ей смотрело двадцать три пары глаз.
Не человечьих, но чувства в них просто сияли мягкой добротой.
Особенно у вожака. Волки и такие чувства ... жизнь невероятна!

Как всегда, возвращаясь из дальнего леса, к утру нового дня, она вызвала свистом Гошу, а уже Гоша вывел к ней Веню.
Веня с радостью встретил её на опушке поселкового леса и был просто поражён количеству шкур, и тех, и других зверей, и величине самой её охотничьей добычи. Но ещё больше — степени усталости Фиммы. Такое с ней, после охоты, было впервые. Сильно бледная.
Веня ускакал на первый ближайший пропускной военный пост и оттуда позвонил Зосиме в город — забирайте молоко, все бидоны полны, а то прокиснет! Через два часа, она, на грузовике покупателя, была в посёлке. Остановилась в ступоре: такого огромного кабана она никогда не видела, да и вторая туша была за триста килограмм. Покупатель был чрезвычайно рад — сделка состоялась. На другой он день привёз, той же машиной, два аккуратных деревянных ящика с иностранными надписями.
Мариюшка и Железяка отмывали и расчёсывали четыре кабаньих тулупа (шкуры) и двадцать одну волчью шубу (шкуру). Веня радостно махал головой: вот нашьём детишкам на зиму тёплых шапок! Фимма задумчиво качала головой, потом стряхнула с себя все эти прошлые дни и снова нырнула в яркую поселковую жизнь.
Но через три дня всё-таки навестила волков на том же месте битвы.
А их там уже не было. Давно, больше двух суток. Фимма сразу это поняла, что сюда они уже больше не вернутся. Такой огромной битвы у них не было, таких огромных потерь у волков никогда ещё не было, такой огромной победы у них никогда ещё не было. И кто, после всего этого, для них эта Неволчица Фимма? Бог?!

Часть седьмая: воспоминания Вени про 1914-1922 годы.

* * *

Теперь, по вечерам, на чердаке своей избы, Веня с Фиммой слышали по радиоприёмнику весь мир. Но, почему-то, слишком много было немецких радиопередач и очень мало всех остальных, европейских. Немецкой военной маршевой музыки, с утра и до вечера, по десяткам, радиочастот. Раньше — в 1932 году — Германия такой не была. Веня помнил те большие радио-концерты немецкой классической музыки, которые он подолгу слушал на Васильевском острове, в своей квартире. А сейчас, всё немецкое было исключительно военное, захватническое, агрессивно-кричащее, пропагандистское. У второго радиоприёмника, в лазарете посёлка, сидела крестьянская молодёжь целыми сутками - информации всем крайне не хватало. Почему-то, но немецкий язык Веня, с войны 1914 года не забыл. Допросы пленных немцев периода 1914-1916 годов. Лечение, месяцами подряд, раненных, нужных для российских генералов, немецких офицеров и перебежчиков. Поэтому теперь, целыми днями, Веня слушал отрывистое гавканье гитлеровцев по радио, где-то уже очень близко, у самой границы СССР. Отмечал по карте все вычисленные им, по старой военной привычке, географические координаты. Откуда примерно вёлся немецкий эфир. И к нему, непроизвольно, из памяти начала возвращаться, и первая мировая война, и вся его предыдущая жизнь. Кто он? Где он? Как он здесь оказался?
Фимме он мало рассказывал о себе. Той достаточно было, что она его спасла осенью 1916 года. Он тогда выжил, только благодаря невероятному, сверх человеческому усилию её женской, любящей души. Покойником был, но потом, почему-то, выжил. Выживание, восстановление, реабилитация не могли быть на фронте, в труднейших полевых условиях полкового лазарета, и они, поженившись, благодаря полковому священнику, уехали к ней в деревню, ныне посёлок Первомай.
Уехали, это громко сказано, скорее медленно уползли на лошадке, она нашла повозку, взяла ещё двоих списанных солдат-инвалидов, одного, без руки, и второго, без ноги. И. вчетвером, двое едут в повозке, лежачий Веня и безногий Семён, и двое, Петя и Фимма, идут рядом по бокам телеги, на восток, в деревню, к Фимме. От Риги это было по прямой 527 километров. Но дорога была старинная, брусчатая, хорошо сделанная, от тевтонцев ещё.
Вентспилс или Видава, родина Вени, ещё в июне 1915 года был захвачен немцами. Но только в августе 1915 года было получено царское разрешение сформировать 3-й Курземский (Курляндской Земли) латышский стрелковый батальон. Веня, 22-х летний, потомственный врач, получивший высшее медицинское образование в Рижском университете, как раз с 1911-ого по 1915 годы, недоучившийся из-за войны, но экстерном получивший диплом за великолепные практические умения, ушёл добровольцем в Курземский латышский стрелковый батальон младшим военврачом. Во времена Российской империи военные врачи относились к военным чиновникам. К концу 1917 года в Российской императорской армии военные врачи офицерами не считались, офицерских званий не носили, именуясь при этом «классными чинами» согласно Петровской табели о рангах, включавшей четырнадцать классов. Хотя, по военному, Веня был в 7-м низшем ранге военврачей, как младший врач, но в гражданском судопроизводстве он шёл по 10-ому классу (из 14-ти всего) коллежским асессором, что соответствовало, в его латышском батальоне, военному чину поручика. В вооружённых силах Российской империи, поручик третий, после прапорщика (корнета) и подпоручика, обер-офицерский чин во всех родах оружия, кроме казачьих войск. Военврачом Веня достаточно уверенно служил на войне, так как за плечами была большая в 15 лет, гражданская практика работы помощником своего отца, потомственного врача, Филиппа, одного из городских медиков Вентспилса. Отец активно формировал его в свою профессию. Вёл большую картотеку медицинских практик, изучал новейшие технологии, вёз из Питера и прочитывал стопки рабочих журналов, писал статьи в академические журналы Петербурга. До 1911 года сам активно приезжал в Петербург, в его императорскую медицинскую академию. Там до-обучался, пере-обучался и всё из-за матери Вени по имени Лилии-Филиции. У которой было послеродовое осложнение, при появлении на свет сына Вениамина Филипповича. Поэтому Филипп искал средства улучшения её состояния. Такое сильнейшее душевное отцовское горение легко передалось сыну, как только он начал осознавать себя Человеком. И это, видимо, случилось в Новый 1900 год. Но мама так и не оправилась, в 1911 году они с отцом, вдвоём, её похоронили.
Отец тут же оставил свою обширную врачебную практику, руки просто опустились. Вместо него в городской больнице, в палате педиатрии, всё успевал делать 18 летний, взрослый не по годам, ассистент врача, его сын. А отцу было уже сорок пять лет. Горожане, бывшие пациенты, помогали Филиппу, но из траура он всё никак не мог выйти. Тогда отец Лилии-Филиции, старый солдат Винтарс, видя душевные мучения Филиппа, забрал его своим помощником лесника на природу, в лесные чащи Даугавы. С Веней, уже Вениамином Филипповичем, оставалась в городской квартире младшая сестра его мамы Истрина, бездетная трактирщица в морском порту. Дважды женатая и дважды потерявшая своих морячков в штормах, где-то там, в Вест-Индии, на краю света. Она переехала жить к Вене, на квартиру Филиппа, и там уверенно управлялась, очень сильно напоминая ему, в профиль, маму Лилю. Для неё он был как сын, она очень старалась заменить ему свою «небесную сестру» Лилю. Веня это очень ценил.
Первая мировая война снегом на голову упала на их плечи в 1914-м году и фронт почему-то стал слишком быстро приближаться к Вентспилсу — немцы наступали. Надо было что-то делать и он знал - просто завершать экстерном учёбу в Рижском университете, а затем спокойно, как и многие его друзья горожане, особенно молодёжь, идти добровольцем на фронт.
И вот Веня на своём первом в жизни военном фронте военврачом, поручиком в 3-м Курземском латышском батальоне. О том, что он врач от бога, убедились за полгода все его сослуживцы. После ранения главного врача батальонного лазарета, где он служил, командир пришёл к Вене и попросил стать главным врачом. Он только устало кивнул головой. Именно эта хроническая усталость и подвела его в тот роковой день 28 октября 1916 года — не оказалось рядом противогаза и обстрел немцами позиций батальона химическими снарядами с отравляющим газом, имел для него фатальные последствия. Но два солдатика не просто вытащили его из зоны смерти, но вдвоём доволокли до самого полкового лазарета дивизии на пустой тележке для дров. А там уже была Фимма. В этот день, с обеда, она вышла подышать в лесок, в одежде медсестры с красным крестом и увидела, как двое, уже посиневших от газового отравления, солдат еле-еле везут повозкой кого-то ещё. Она пошла навстречу.
Солдат, второй, упал на дорогу лицом вниз, замертво. А первый, в безнадёге, еле тащил тележку. Тогда Фимма просто подбежала к нему и вовремя. Увидев её, он улыбнулся из последних сил, опустился на колени, как подкошенный: спаси его...он Веня...он столько нашего брата спас...он не может умереть. И упал ничком в дорогу лицом вниз.
Фимма перехватила тележку. Заглянула внутрь. Лучше бы не заглядывала. Но как получилось. Мимо на лошади спешил посыльный офицер — она его остановила и они вместе привезли Веню в лазарет. На обратной дороге, посыльный сложил обеих синих лицом, умерших солдат, с дороги в кювет и ускакал дальше по поручению командира на фронт. Похоронить не смог, не успевал. Война.
На самый плохой случай — то есть именно сейчас — у неё был запасён тот самый лесной корешок от матери Матрёновны, мешочком на груди, который, как уверяла мать, и мёртвого на ноги поднимет. Ну вот, спасибо маме, тот час и пришёл.
Фимма растолкла, густо-густо заварила, как имбирь, и пипеткой начала смачивать губы Вени. Главный врач полкового лазарета старик Федин, узнал и тут же пришёл: где Веня? Увидев его, он схватился за сердце и ушёл обратно, опираясь на плечи первой, попавшейся в коридоре, медсестры. Фимма вздохнула, пожала плечами, ладно уж, но спокойно продолжала своё волшебство. За первые сутки она влила ему в рот две кружки по 150 грамм отвара. Потом, к ночи, примешала ещё стандартных медицинских пилюль и порошков. Три недели подряд, сутками, она вела эту невероятную борьбу. Военврач Федин подглядывал за ней, утирая катившиеся слёзы — такой самоотдачи и жертвенности он никогда, за шестьдесят лет своей жизни, не видел. В голове у него крутилось только одно слово из Библии — Лазарис. Он приставил к ней двух инвалидов-помощников Симеона и Петра. Весь лазарет теперь сурово, с мрачным видом, повторял слова того помершего солдатика: Веня не может умереть!
Через три недели жёлто-синюшный цвет с кожи Вени сошёл и он стал просто белым в белом нательном и на белом постельном, белье. Инвалиды ворочали его, тёрли спину, ноги, растирали руки. Где-то нашли буржуйку в комнату и холодными ноябрьскими днями 1916-ого, разогревали воздух так, что приходилось открывать дверь в коридор и теплом Вени дышали раненые в соседних палатах лазарета, а там было сильно прохладно, в три одеяла лежачим не помогало. Но грели Веню, а значит доставалось и другим. Потом, вдруг, 21 ноября он открыл глаза и сразу увидел её — Фимму: Бог?
Она услышала его мысль и улыбнулась: нет, я Фимма!
Да, ты есть Бог!
Волшебный корешок давно кончился, но привезли рыбий жир, сильные помощники продолжали растирать Веню жиром и маслом. Однажды ему стало щекотно и он улыбнулся. Увидев его улыбку, Фимма тихо ахнула, зажав рот ладонью.
Она, чувствуя и видя помощь от Федина, пришла к нему в обед — тот настороженно посмотрел, оторвавшись от бумаг. Фимма подошла вплотную и положив благодарно ему обе руки на плечо сказала: он улыбнулся. Федин, снял пенсне и заплакал, уткнувшись, в обнявшую его, Фимму. Она гладила его по голове: жив Лазарь наш, слава Богу!
Но надо было что-то решительно менять, лазарет не мог так долго держать на себе такую гигантскую ношу — быть местом воскрешения мёртвых. Полковой священник с большим воодушевлением повенчал молодых 30 ноября 1916 года — Веня всё понимал, говорить не мог, только улыбался. У Федина, двух присутствовавших в палате медсестёр и Петра с Симеоном, лились слёзы, наверное, счастья от видения невероятности этой жизни.
1 декабря молодожёны, в сопровождении двух своих, ставшими родными, дядек-инвалидов, поехали домой к Фимме. Потом его земляки, латышские стрелки не забыли Веню в 1917 году, после октябрьской революции. Он переписывался с несколькими из них в Петрограде, хоть и редко. И вот они просят его, в своих письмах летом 1919 года, приехать в Петроград, помочь многим своим раненым латышам-красногвардейцам в городском госпитале. Веня пообещал.
Восстанавливался он активно с 1 декабря 1916 года по 1 мая 1919 года, ровно 2,5 года, только за счёт корешков мамы Фиммы, Матрёновны, которые теперь в семье были священны, ценнее золота. Пётр и Симеон тоже подлатались на деревенских харчах — их тут же поженили на себе две многодетные сельские вдовы-солдатки. А они и рады, свои семьи остались где-то там, в 700 километрах, на западе, под немецкой оккупацией и, скорей всего, погибли, во время интенсивных боевых действий декабря 1916 года, при взятии немцами Риги.
С весны 1919 года, к Петрограду, вплотную с юга, подходят войска белогвардейцев Юденича. Деревня была восточнее, несколько километров за линией фронта, на стороне Красной Армии. Латышские батальоны красных стрелков стояли севернее и южнее Вениной деревни, то и дело показывались конные разведчики. Деревня напряжённо замерла. Из мужиков в ней было только четверо: Веня, Титыч (отец Фиммы), Пётр и Симеон, остальные все бабёнки и детишки.
Однажды, охотясь, Веня и Титыч, застали двух таких конных разведчиков впереди себя, а сами сели в кустах с наветренной стороны. Веня чётко услышал латышский говор, оба всадника переговаривались, вспоминая Ригу и своих подруг. Веня радостно посмотрел на Титыча и покачал головой: мы обязательно с ними договоримся.
Вечером, в избе, собрали мужской совет и пока горела свеча, к полуночи, на околице, опять залаяли собаки. Веня с Дедом вышли в белых рубахах, рядом с ними пошли двое мамочек с малыми детьми. Веня, по ржанию лошадей, понял, что это та же конная разведка, какая была обычной и в его латышском батальоне, по двое солдат, и тогда он громко крикнул на латышском: братья, как у вас дела? Может мы сможем вам чем-то помочь?
В кустах замерли — для них это была полная неожиданность — Веня попал в цель. И не просто в цель, а сразу в два бойца.
Тогда грубый мужской голос ответил на латышском: земляк, ты откуда?
Веня еле сдерживая радость: я из Виндавы, третий куртземский батальон.
В кустах двое засмеялись: а ты знаешь сколько вёрст отсюда до Виндавы?
Это был очень лёгкий вопрос для Вени, он улыбнулся: 912 вёрст. А у тебя сколько?
В кустах задумались и выехал один всадник на лошади, с ружьём на перевес через седло, навстречу медленно идущим к нему Вене, старику с двумя мамками и детьми.

По красной будёновке на голове, никаких сомнений у Вени не было - кто именно был этот всадник. Всадник спешился, взял винтовку на плечо и тоже медленно пошёл навстречу, смотря глаза в глаза.
Он снова на латышском: так ты точно не ищешь хорошего коня на Виндаву?
Веня остановил своих и подошёл к нему поближе: какой батальон, земляк?
Всадник усмехнулся: 4-й Рижский.
Веня: ну обнимемся, брат латыш?
Всадник усмехнулся: ай, ладно! И они обнялись так крепко, что у Вени слеза потекла.
Всадник, вытирая ему слезу, по-латышски: ну как маленький ребёнок, мамку нашёл в лесу.
И теперь уже сам сильнее засмеялся. Повернувшись к кустам, крикнул своему товарищу: айда что-то поедим, Викслис!
Тот уже сам выезжал, но с двумя лошадьми, не спеша и по уставшему виду, было чётко видно, что кушать он хотел давно, дня два точно. В избе Фиммы солдатикам было очень хорошо. Плотно наевшись, они тут же крепко заснули на тёплой печи — Пётр, Симеон и Титыч, на своих лошадках, тихо объезжали втроём, с тремя ружьями наперевес, всю деревенскую округу, оберегая их сон и себя заодно. Но Юденичу было не до них, утром в бинокль, он любовался куполом Исакиевского собора давно любимого им Петрограда. А зря.
На другой день, в восемь утра, по Вениным часам, старшой солдат, резко вскочил — так долго спать ему было нельзя, но сытный харч и пятилетняя военная хроническая усталость сделали своё тёмное дело.
Веня сидел за столом напротив и успокоил его по-латышски: что-то плохое приснилось, братишка?
Тот пришёл в себя: что на улице?
Веня: мои мужики втроём охраняют весь периметр на лошадях с винтовками.
Всадник с благодарностью посмотрел: эх, брат, как ты нам помог однако.
Веня: так вам в батальон нужен проводник по здешним лесам?
Всадник: да вот мы его неделю в деревнях найти не можем.
Веня: считай, что вы его нашли. Титыч, отец моей жены Фиммы, с вами поедет.
Всадник вскочил с печи, подошёл к Вене, крепко обнял: век не забуду!
Веня: сбереги мне его. Он мне теперь как родной Отец. Фимма не вынесет его смерти.
Всадник широко улыбнувшись: не волнуйся, земляк, ты - мне, а я — тебе!
Через час, трое красноармейцев (Титычу выдали будёновку) ускакали на север от деревни, в серые от осени леса.

И теперь в обычной лесной деревне осталось только три мужика, но все трое были настоящие ветераны первой мировой войны. Прожжённые до мозга костей, потерявшие даже части своего тела из-за горе-войны.

А дед Титыч вернулся невредимым только в 1923 году, летом. Спустя четыре года упорнейших боёв гражданской войны.
Но в 1923-м году, Веня и Фима второй год как были уже в Петрограде, врачами у Вениных тех же знакомых земляков латышей-красноармейцев в городской больнице. Бойцы нашли (экспроприировали) ему с женой квартирку на Васильевском острове на 4-й линии в бывшем купеческом доме.
Оба получали паёк и карточки на врачей. Пользовались почётом и уважением. Фимма, однажды заглянув в соседнюю пустую квартиру трёхэтажного многоквартирного купеческого брошенного домика, вытащила в неё, из своей деревни, девчушку Зосиму, устроила в Петросовет депутатов работать, сначала простым курьером на лошади, а потом, научившись грамоте, благодаря Вене и Фимме, Зося стала полноценным секретарём-делопроизводителем, даже того больше, просто незаменимой стенографисткой. По вечерам соседки-землячки, в квартире Фиммы, весело общались за чаем, радуя глаз уставшего Вени, засыпающего после трудной медицинской смены на диване под окном.
Ранняя весна 1922-ого, хорошо оживила семью и Веня предложил Фимме подумать о совместном ребёнке. Полная неожиданность, но Фимма была уже другой. За шесть лет совместной жизни, она проросла в Веню всей душой. Да, пора подумать о ребёнке. Элла родилась 29 ноября 1922-ого года, к 6-й годовщине их венчания на фронте 30 ноября.
Все эти памятные вешки судьбы теперь, в мае 1941 года, легко, как белые облака на синем майском небе, проносились в его голове. Фимма замечала, как слушая радиоприёмник, Веня улетал мыслью очень далеко, чаще в прошлое, которое было просто перед его глазами - закрытыми глазами.
Тогда она сама, медленно прокручивала настройку по шкале радиочастот.
Веня, как будто бы, заснув, молчал. И вот она с радостью настроилась на нашу советскую радиостудию «МАЯК», и с удовольствием стала слушать наши песни. Родные, близкие, задушевные и такие необходимые ей, в эти трудные последние мирные дни перед смертельным боем со смертью.

Часть восьмая: Валентина Гризодубова и посёлок Первомай.

* * *

А самой последней и самой яркой полосочкой Светлого Мира, уже полностью исчезавшего в Жизни Вени-Архимеда, словно убитого адской тучей западной войны, была находка 3 мая Фиммой, в дальней лесной стороне, на северо-востоке от посёлка, чего-то большого, поломанного, надувного, но полностью не сдувшегося, с немецкими буквами по бокам и чёрным военным крестом. Веня тут же прискакал к месту - это был немецкий дирижабль-разведчик, даже с сохранившейся рацией. А вокруг, в кабине пилота, много было пулевых дырок и тёмно-бурых пятен от давно высохшей, крови на полу и на стенках. Веня тут же демонтировал рацию и увёз с собой в мешке.
По его настоятельной просьбе Зосима, метнулась стрелой в ленинградский ОСОАВИАХИМ. На её счастье, наверное это был самый последний её такой большой "везунчик", как она говорила, в это время училась в Ленинградском институте инженеров воздушного флота Валентина Степановна Гризодубова, первая советская женщина-лётчица, мировой рекордсмен, Герой Советского Союза.
С воодушевлением выступала Валя по вечерам в Ленинградском областном комитете ОСОАВИАХИМА перед женщинами, агитировала в лётчицы, к ней в команду.
Зосима, на перерыве, увела её от посторонних глаз в коридор и шёпотом, на ушко, рассказала о находке крестьян из её родной деревни - немецком дирижабле-разведчике. Валентина сходу всё поняла и на утро ждала её на аэродроме ОСОАВИАХИМА в специально подготовленном двухместном У-2.
Они вылетели к посёлку. С высоты, уже на подлёте к цели, Гризодубовой понравился нарядный чистый посёлок Первомай на фоне других, просто десятков чёрно-серых деревень, вокруг, по всей ленинградской области: ты сама всё это сделала?! Спросила Валя, удивлённо, Зосиму, когда они сели в поле у посёлка самолётом, а к ним уже скакали на лошадях Фимма и Веня, и бежало человек тридцать поселковой молодёжи, крича от радости и размахивая руками.
Зосима, показывая на бегущих: работали они, я только координировала из горисполкома.
Валя удивлённо: да ты молодец! И хлопнула её по плечу, снимая с себя шлемофон и раскидав густые тёмные волосы по плечам лётного кожаного комбинезона.
Первыми, галопом на лошадях, прибыли Фимма и Веня-Архимед, предупреждённые ещё вчера вечером Зосей по телефону о прилёте Вали. Валя, широко улыбнувшись: ничёси, крестьяне на таких вороных промышляют! Начала со всеми энергично здороваться. С удовольствием похлопала коня Фиммы, тот "приветливо" ей "улыбнулся", скаля свои огромные белые зубики, при этом нежно, чуть «ржа-а».
Валя подняв удивлённо брови: он что, у вас дрессированный?
Веня с каменным лицом: ну да. Вот только по-русски не хочет разговаривать, лодырь.
Валя: о-о-о, это просто волшебство! Ладно! Где ваш цеппелин?
Фимма вскочила на своего коня, Веня подсадил Валю на своего. Та зажалась, уцепившись в уздечку.
Фимма смеясь: неужели самолётом легче управлять?!
Валя озадаченно (а где тут у коня рычажки): да нет же, как мне кажется.
Тогда Фимма, прижав вплотную своего коня к её коню, взяла его под узцы и они спокойно тронулись к цели у дальнего лесочка.
Подъехав к врезавшейся в лес немецкой громадине, Валя просто не знала, что сказать, ходила вокруг него по кругу, и всё время хлопала себя по бокам: етить твою! Да етить твою! Да как так! Да это ж клад просто!
Вернулись на конях в посёлок и в избе Вени состоялся откровенный разговор с Героем Советского Союза Валей.
Валя: вы это точно не знаете, но в прошлом 1940 году полностью закрыли всё советское дирижаблестроение и сейчас вот это ваше чудо техники никому не нужно. А мне это очень-очень жаль...
Веня, мягко-мягко перебивая сильную волевую женщину, предложил: давайте сделаем завод дирижаблестроения у нас в посёлке?! Голубушка Зосима второй год тут готовит с нами здесь проект первого Ленинградского конезавода, а вашими дириками мы его только усилим.
Валя с широко открытыми от удивления глазами от такой гражданской инициативности: у вас тут что (и она резко обернулась к Зосиме) царство волшебных гномов? Это, вы, как умудрились меня, за полдня, удивить до корней волос три раза! И она потрясла в воздухе, высоко подняв руку, три пальца правой руки: как?!
Валя это говорила громко на всю избу Фиммы, в которой сидело человек пятнадцать молодых крестьяночек, не отрывая от неё влюблённых женских глаз - Герой Советского Союза на своём самолёте у нас в деревне...боже милостивый...
Валя обвела всех взглядом: вы кто?!! Но 15 пар глаз (кроме Вени, который вовремя быстро нагнулся за спину Зосимы) на неё смотрели с такой Любовью, что она, громко рассмеявшись, поняла ответ без слов. Все девчонки, от Фиммы до Мариюшки, бросились к ней обниматься, целоваться, гладить её по лётной чёрной кожаной куртке и полились ручьи избытка чувств из женских прекрасных глаз. Но Валя, аки кремень, ни капнула, только широко улыбалась: да ладно, ладно! Чё это, вы, бабоньки, сырость в избе разводите!
Веня: а кормить гостью кто-то у нас будет?
Валя: не-не, хозяин спасибо, мне назад, а то меня сейчас половина Ленинграда будет искать по всему ночному небу.
"Решаем так, - сказала она своим командирским голосом, - вот ваша связная Зосима теперь со мной на оперативной телефонной связи в городе и ждите весточек от неё, что я вам всем, моим дорогим, через нею расскажу!"
Веня второй раз мягко-мягко перебивая: а может мы под цеппелин сухой док, пока, построим в лесной чаще, замаскированный? Вот чё, нам тут без дела сидеть и ждать как баранам, с моря погоды?!
Валя от неожиданности аж привстала, посмотрела пристально в глаза Вене и громко хлопнув его по плечу, снеся его со стула на пол: ну блин ты и Архимед, четвёртый раз мозги мне наружу выплёскиваете! Стройте срочно, месяц вам сроку. Ага!
И смеясь, довольная, побежала к самолёту в поле с такой скоростью, что догонять никто не стал. В 18-00 часов с одним только пассажиром, У-2 легко, птичкой, взмыл в небо. Валя ещё повыёживалась над посёлком, показывая сложные пилотажные трюки. Все стояли и с восторгом орали «Ура!» на пилотаж, кидая белые рубашки вверх!
Ей этот живой, настоящий восторг понравился - в Питере такого нет!
Жеманствуют горожане, прячут глаза, недоговаривают. В конце такой душевной хорошей встречи, дала первомайцам позырять шикарную "мёртвую петлю" и крестьяночки, конечно, на колени пасть и бить челом, вознося руки к небу - отродясь ничего подобного не видывали!

В 19-00 часов Гризодубова села самолётом на аэродроме в Пулково - к ней, по взлётке, бежало человек пятьдесят военных, а впереди, шустрее всех, двое генералов-колобков.
Генерал-лейтенант: Валечка, душенька, да как же Вы так, в небе, 10 часов пролетали без дозаправки горючим?
Валя: так планировала больше, от гула мотора мне уши закладывает.
Начальник полётов аэродрома: а где ваш второй пассажир?
Валя, сделав удивлённое лицо, оглянулась: опаньки, а какой второй пассажир?
И тут, хлопнув себя по лбу: выпал где-нить, а сыр его знает, не пристегнулся, видимо. Вы не бойтесь, найдётся. МЫ низко над лесами летали немца выискивали. Так что происшествий нет. Полёт штатный!
Она отдала майору-начальнику аэродрома честь под козырёк, взяла двух генералов за руки и повела к их огромной генеральской машине: братцы мои ненаглядные, тут у меня такое дело к вам, надо бы мне срочно помочь.
Вот каким краном мне немецкий дирижабль ЭЛЬЗИНАХТ-102 с деревьев стащить и к себе в ленинградский ОСОАВИАХИМ отвезть целиком, чтобы перекрасить в пролетарский красный цвет?
Генералы разом остановились и чуть не оп-пис-сал-лись: немецкий? Снять? С деревьев? Откуда он здесь? Где он здесь? Как? Кто? Почему? Когда?
Валя самым уставше-ленивым голосом, позёвывая: да от границы гнала, нышпорил он с восточной стороны Ленинграда, вынюхивал, гадина гитлеровская, так я его и вдавила в лесополосу сверху корпусом.
Генералы широко раскрыв рты с ужасом: а-а-а, как это, вы, его, в лесополосу, вдавили корпусом, а-а-а?!
Валя: да вы чё, у меня корпус ого-го-го (и похлопала ладошками с удовольствием себя по бокам), я уже так раз десять страну защитила, мне аксельбанты с орденами просто у вас просить некогда. Женщина я консервативная. Консервы люблю с персиками. И они весело смеясь, уехали поближе к этим самым консервам.
Вот этот последний "Луч Света в тёмном царстве" с 5 мая завертелся благодаря Валентине Гризодубовой с невероятной силой. Он такой и есть, если последний, то словно фейерверк. Веня это сразу и очень чётко понял - это последнее, что он сможет сделать перед этой новой огромной, уже второй для него, войной. А он и так, только чудом, не погиб на первой.
Но Валентина ему в помощь от самого, наверное, Бога!
Поэтому вся человеческая и нечеловеческая мощь Вениного посёлка развернулась лучше любого кассового кинофильма: нам надо успеть! Каждое утро Веня торопил сначала себя, а потом почти 80 своих, как он теперь называл, бойцов. Ко всем мужикам он обращался теперь только словами "боец такой-то", или "солдатка такая-то", или «малой» такой-то.
Зосима завезла униформу войсковую и они даже Мамок беременных, девятерых, подвязали ею со всех боков. И было не смешно, те уже были вот-вот на большом стрёме к рождению новых людей. Настоящих коммунистов!
Восьмого мая Валентина привезла Всесоюзного начальника ОСОАВИАХИМА генерал-майора авиации Павла Прокофьевича Кобелева и долго водила по стройплощадке ангара под дирижабль, показывала сам ЭЛЬЗИНАХТ недалеко от Вениного поселкового муравейника.
Генерал пристально: если ты этого хочешь, давай делать твой личный завод дирижаблей. Ты же понимаешь, против тебя никто и слова не пикнет. Но что это тебе даст? Их сняли с вооружения полностью после той тяжёлой аварии.
Валя мягко сжала его за плечо крепкой ладонью: представь себе, Прокофьевич, я выставлю 100 дириков на высоте километр каждый. Это даст мне радиоперехваты до самого Берлина, а видимость ровную в подзорные фронтовые трубы до 60 километров без помех в ясную погоду. А сколько грузов перетащу ночью бесшумно? Да я танки смогу в тыл врага забрасывать, просто сотнями!
Генерал всё ниже клонил взгляд, потому что вся Валина картинка ему хорошенько открылась. Ясно как на ладони.
Генерал: и ты никому не хочешь об этом доложить?
Валя: а зачем? Это же будет просто твой ОСОАВИАХИМ! Сам глянь - крестьяне бегают безремнёвые в портках, бабы беременные калачиками вокруг ходят, тобой любуются.
Но народец поселковый, нет-нет, но подскакивал к Вале со слезами радости и объятиями своими бабскими, как она, смеясь, говорила. И её это впервые в жизни так радовало, что и уезжать ей никуда отсюда не хотелось.
Вот именно такая атмосфера покорила больше всего генерала: народная искренняя любовь к армейскому офицеру-женщине Герою СССР.
Генерал: хорошо! Договорились, пиши ведомость !
По тому как Валя радостно кинулась целоваться с генералом, Веня и Фимма, стоявшие тихо в сторонке, тут же всё поняли - завод дирижаблей будет! Ура!

Война им в ответ: нет.
Веня услышал.
Фимма вздрогнула от неожиданности — её тоже, как окатили холодным душем.
Тревожно посмотрела в глаза Вени - там был тот же жуткий испуг.
Фимма к нему: сколько у нас осталось Мирного Света?
Веня с невыразимой тоской в глазах: месяц, наверное. Дальше уже темно.
Броневик генерала покатил на трассу. Валя стояла и радостно махала ему рукой. Генерал вылез из башенки, любуясь сотней человек, бегущих за ним по дороге, улыбавшимся ему вслед и машущих руками: приезжайте, к нам ещё поскорей !
Веня, повернувшись, тяжело вздохнув, сказал Фимме: не будем её тормозить, месяц так месяц. Помогаем!

Отремонтированный дирик, с гордой красной надписью ОСОАВИАХИМ, взмыл на стальных тросах на 500 метровую высоту и первыми пилотами была Валя с Зосимой. В его гондоле, удобной и опрятной, шумела новая советская военная рация. Валя заправски, по-авиационному, передавала с неё генералу, командующему ОСОАВИАХИМА СССР, генерал-майору Кобелеву об успешном старте её первого боевого дирижабля. О построенных первых ангарах завода и многом другом. И всё это, благодаря ему.
Веня теперь каждые полсуток сидел на радиоперехвате и каждый вечер, перед отъездом Вали в город на военной машине ОСОАВИАХИМА, докладывал о событиях на границе по лично перехваченным немецким данным.
С 20 мая немцы зажужжали по всем радиоканалам, как шершни в стогу сена или мухи в укропе. Веня сидел с таким выражением лица к утру, что Фимма с Эллой и Мариюшкой унесли его в кровать, раздели до портков, накрыли одеялом. Фимма легла рядом, обняла, как в декабре 1916-ого. И начала тихо убаюкивать маминой колыбельной.
21 мая вечером, как только Валя уехала на своей депутатской машине в город, Веня созвал первый Военный Совет посёлка с Зосимой, Фиммой, Колей, Эллой и всеми остальными, беременных всех дома положили по кроватям, те ворочались - а вот-вот начнётся! Но начиналось совсем другое для всех сразу.
Посеревший и постаревший за сутки, Веня обратился ко всем своим 72-м родным душам, жёстко сдерживая накатывающие, то и дело, слёзы в горле: «Дорогие мои Однополчане (никогда он такого не говорил - все встрепенулись), с сегодняшнего дня переходим на военное положение и начинаем проводить тактические учения по отражению противника, подготовке оборонительных рубежей (по ангару прокатилось эхо вздохов и ахов). Так как наш радиоперехват успешно работает, мы точно знаем, что немцы вот-вот кинутся на нашу страну. А у нас Мамки, дети, хозяйство и крестьянская наша Судьба!»

Наступали дни, когда исход каждого дня был теперь в руках простого солдата. Рядового бойца на посту. В окопе.
Теперь каждый из вас перезапускает наше общее Завтра, говорил им всем Веня.
Наше Будущее только в наших руках!
Враг не пройдёт!

К часу ночи 22 мая карты: посёлка, города, области, дороги от Бреста к Ленинграду - были уже готовы и развешаны вдоль длинной высокой стены в пожарном ангаре. По очереди Веня, Фимма, Зосима, Элла, Коля, Мариюшка, Кудесница, Железяка, Кулибин (мужик золотые руки) и Ломоносов (парнишка-смышлёныш), слева-направо подходили к каждой и решали — как? Мариюшка вела протокол первого военсовета посёлка за подписью Вени и Фиммы.
1. Посёлок территория диаметром на 20 км.
2. Город Ленинград радиусом на 40 км.
3. Ленинградская область радиусом на 150 км.
4. Дорога от Бреста в Ленинград длиной 920 км.
Надо было четыре Плана боевых действий. Но у каждого из них была тьма вариантов.
Оставили только три:
- хороший,
- умеренный,
- плохой.
Очень плохого не было. Но всего лишь через 118 суток наступил очень плохой.
С 8-ого сентября 1941 года фрицы уже штурмовали подступы к городу Ленинграду - кто мог это предвидеть 22 мая?!!
А 9 сентября Сталин и весь его штаб готовили Ленинград к полной сдаче, взрыву заводов и затоплению всех кораблей Балтийского флота. Но 10 сентября в город прибыл маршал Константин Жуков и это очумление отменил. Спас. А Сталин, вдруг, его тихо послушался и ни слова не возразил.
Так и записали в протоколе №1 от 22 мая поселкового военсовета все варианты:
а) хороший для посёлка;
б) умеренный для посёлка;
в) плохой для посёлка;
г) хороший для Ленинграда...
Получилось 12 инструкций действий личного состава посёлка по разным военным ситуациям.
Под них начали рисовать карты-прозрачки передвижений, всех поселковцев по подразделениям.
Валя добывала ресурсы в городе и поэтому приехала с пятью военными грузовиками только вечером 24 мая, уставшая, но очень довольная - достала 5 катушек стального троса по 100 метров. Все без исключения, кроме охавших по домам Мамок, её ждали на улице. Посёлок блистал огнями, потому что Валя завезла дизель-генератор и теперь все улицы вечерами всегда были с ярким праздничным светом. Зосима где-то нашла даже цветные гирлянды. Вале понравилось украшать посёлок, как её новой подружке Зосиме. Нанятые горисполкомом архитекторы, строили Вале двухэтажную, чистую, сосновую, бревенчатую дачу прямо у пруда, Когда она вышла пыльная, но улыбающаяся из машины, все к ней кинулись, кроме членов поселкового Военсовета, стоявших шеренгой сзади во главе с Веней.
Валя насладилась народной любовью и наконец-то подошла к ним: эй, служивые, а пошто такие физиономии у вас не весёлые?!
И тут же сфокусировалась на Вене.
Старый солдат, по уставной, положенной военной форме, подошёл с рапортом: товарищ полковник, за время вашего отсутствия происшествий в посёлке Первомай не случилось. Более того, наехало всё дачное население из города в количестве 89 человек, из которых 48 детей школьного и дошкольного возрастов. Итого, в охраняемом периметре, находится, вместе с вами и водителем, 173 человека, все с документами установленного образца. Посты конные выставлены по периметру в количестве десяти с оружием и ракетницами. Смена постов каждые три часа.
От каждой очередной фразы Вени, Валя затихала всё больше, всё шире и шире открывая глаза, усталость слетела в миг. Она всё поняла, волосы встали дыбом, спросила: началось?
Тут уже Веня включил ей свою "другую пластинку" информационной сжатой военной сводки: к границе с СССР, в течение последних трёх суток, маршевыми колоннами подтягиваются немецкие дивизии… Службы немецкого тыла немецких армий....выдвигаются вплотную к своим головным боевым подразделениям, впритык к границе в районе...
У Вали начали до хруста и боли в костях сжиматься кулаки.
Веня настоял на её коротком отдыхе с помывкой в бане без парной. Затем в домашнем халате Фиммы, с кувшином домашнего молока, она зашла в свою "ситуационную комнату", как теперь называли пожарный ангар, на военсовет посёлка, где на широкой и высокой стене Веня с помощниками развесил не только:
- карту СССР с вектором Брест-Ленинград длиной 920 км;
- карту Ленинградской области от границы с Псковской было всего-то 180 км;
- карту Ленинградского района с посёлком Первомай в 60 км по дороге на юг;
- собственную карту поселка Первомай и окрестностей в диаметре 20 км,
но к ним были прилажены рулоны "кальки-прозрачки", на которых чернилами были отмечены те самые 12 инструкций действий личного состава по трём вариантам развития событий на четырёх этих картах.
Валентина Степановна стоически пережила душой эту Новую Реальность из рук Вени.

......................*.....................

А в эти же дни, в штабе ЛВО, проходили совместные совещания с ОСОАВИАХИМОМ, где Валя тоже участвовала и где всё время сквозило только три главные мысли:
- нельзя спровоцировать финнов к новой, третьей с ними, по счёту, войне;
- нельзя спровоцировать фрицев к новой, третьей с ними, по счёту, войне;
- нельзя, чтобы они объединились фронтами на театре военных действий под Ленинградом.
Её простой женский вопрос, который иногда удавалось задать присутствующим анти-провокаторам: а что мы знаем о намерениях фрицев, с какого ляда, они, за последний год, сосредоточили на нашей границе 5 миллион солдат, 12000 танков и пять тысяч самолётов? Вызывал скупую мужскую усмешку анти-провокаторов: ну что вы, дорогая Валентина Степановна, наш прекрасный депутат, смыслите в военном деле?
Разве вы сами не видите, что после Халхин-Гола 1938 года и выигранной финской в 1940 году, фрицы нас просто боятся? Они лупят со всей силы сейчас капиталистов французов и капиталистов англичан, по факту немцы это наши боевые товарищи!
Дискуссий Валентина не боялась и всегда внутри них ходила свои любимым конём: товарищ начальник штаба, давайте говорить со мной, как коммунист с коммунистом!
А сколько наших настоящих братьев - немецких коммунистов сейчас методически расстреливаются в Германии каждый месяц? А сколько французских коммунистов схвачено немцами и повешено вдоль дорог Франции? Где сейчас испанские, а также итальянские коммунисты 1936 и 1939 годов? В каком состоянии английские коммунисты?
А почему бы нашим, как вы говорите, политическим союзникам, фрицам не высадиться вот всей этой армадой стоящей на нашей границе на востоке, в самом Лондоне, на западе, и покончить с британским колониализмом раз и навсегда? Или они такие же колонизаторы, как и британцы, только со свастикой?
Генерал начштаба ЛВО: Валентина Степановна, что вы как маленький ребёнок, военная наука дело тонкое, это искусство уничтожения противника, а у вас смешалось всё в кучу: и кони, и люди, и залпы тысячи орудий, как там дальше у Пушкина? Сейчас мы оцениваем нашу способность обмануть противника!
Валя перебила: а может быть они уже нас обманывают?
Присутствующие генералы, среди которых она была одна женщина, начали шуметь.
Начштаба улыбнулся: Валечка, дорогая, ну мы здесь не такие наивные люди, чтобы сделать даже один шаг без разрешения из Москвы. Поверьте мне, каждый день идёт детальнейшая сверка любого нашего намерения с Министром обороны СССР маршалом Тимошенко, победителем финнов 12 марта 1940 года, и его заместителем, маршалом Жуковым, победителем японцев на Халхин-Голе в 1939 году.
Валя с досадой умолкала. Ей мягко, "любя", припоминали тот досадный инцидент с немецким "Юнкерсом" 15 мая 1941 года, из-за чего закрыли её Управление международных воздушных линий СССР. После чего её, по сути, отодвинули от активного военного ведения дел и просто вытолкали обратно, в общественную гражданскую деятельность депутата Верховного Совета СССР 1-ого созыва с декабря 1937-ого года, которую она вела и так лучше всех в стране. У неё были тысячи обращений в месяц, и письменных, и личных, и выезды на места, вплоть до своего избирательного участка в далёкой, но такой понятной ей, горной Киргизии.
В разговоре тет-а-тет начштаба так ей и сказал: вы не можете исправно сидеть на двух стульях - вы политик, зачем вам военное дело? А семья? У вас муж, ребёнок, старенькие мать и отец. Займитесь своим женским.

......................*.....................

Но после того, как она увидела в лице Вени, Зосимы, Фиммы и у всех этих собранных ими 80 бойцах, своих единомышленников - свою настоящую Гвардию, она ещё раз убедилась, как была права все эти годы. Ленинградский генералитет умышленно устранил её от военного дела, но она не унималась. Ведь она слишком хорошо знала о репрессиях, как они подорвали страну, ударом в спину. А зачем?
Именно в эти дни 1937-1941 годов, именно она была первым Ангелом для всей страны - родственники репрессированных писали к ней, ехали к ней, ночевали даже у неё дома. За 3,5 года она лично получила более 49000 писем от родственников.
В строке почтовый адрес, ей так и писали: Москва, Верховный Совет СССР, Гризодубовой. Но ей удалось помочь пока только 4672 людям. Хотя она, каждую ночь, до 3-х часов утра, читала эти письма-обращения граждан и составляла проекты решений своего комитета Верховного Совета СССР по новым и новым уголовным делам репрессированных. Например, Мать космического первопроходца С.П.Королёва, два месяца жила в её квартире, пока сына Сергея не забрали из Колымской колонии, где бы он «сто пудово» умер от тифа, и перевели в подмосковную «шарашку» НКВД к авиаконструктору Туполеву, где он выжил.
Она всегда и всем цитировала Ленина: «Мы окружены людьми, классами, правительствами, которые открыто выражают ненависть к нам. Надо помнить, что от всякого нашествия мы всегда на волоске».
1 сентября 1939 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «О всеобщей воинской обязанности и полном переводе Вооружённых Сил на кадровое положение».
И если в 1938 численность армии составляла 1 миллион 943 тысячи человек, то к началу советско-финляндской войны она была уже 3,9 миллиона. К июню 1941 года численность армии и флота была увеличена до 5 миллионов 373 тысяч. Но даже к таким данным Валентина Степановна относилась скептически: количество солдат не заменит нам качество.
А сколько за 1934, 1937, 1938, 1939 годы было репрессированных кадровых военных офицеров - Валя точно знала, что хватило бы на ещё одну такую же армию.
Здесь, в посёлке, у Вени она была невероятно смущена тем, как Веня, из чистокровных крестьян "шьёт" настоящих бойцов, буквально из "лоскутков" и "кусочков" чего-то невероятного. Наверное, это у него душевный талант. Призвание?
Ведь это такие же самые крестьяне, которые, начиная с 1921-ого года в Тамбове, смело истребляли сотни коммунистов-большевиков, захватывали целые регионы страны. А здесь у Вени, они ходят по струнке и пикнуть боятся лишнего.
Второе заседание поселкового военсовета во главе с Валентиной Степановной началось 24 мая в 23-00 часов и заканчиваться ему не получалось - слишком много надо было учесть, обдумать и предусмотреть.
А кто это реально мог?
Валя, Веня, Фимма, Зосима (частично), Элла (частично), Коля (чуть), Мариюшка (чуть, но чаще только мимикой и выражением глаз), Железяка (чуть), а вот Кулибин (прозвище мужика с золотыми руками) и Ломоносов (прозвище парнишки-смышлёныша), неожиданно для всех остальных, "расходились" своими идеями во всю прыть.
Сразу стало понятно - 21 мая, первый военсовет для них не прошёл даром — их осенило. Но не осенью. А желанием выжить в предстоящей жестокой войне.
Ломоносов, стоя перед всеми, точно предрёк, что наш дачный посёлок, без города, ничего в оборонном смысле не стоит. У немцев, как он сам слушал по радиоприёмнику, много механизированных и танковых бригад. Бетонные поселковые укреп-районы, мы, вокруг себя не воздвигнем - их просто обогнут со всех сторон. И нас осадят. Здесь мы можем только партизанить в лесах, как боролись с Юденичем в 1919 году. Но у немцев, опять же, преимущество в качестве и количестве самолётов, а с воздуха всё видно, особенно зимой. Да и в лесу зимой ноги протянешь, тем более с малыми грудничками у мамашек на руках.
Выход у нас только один: уходить на телегах и лошадях, по мере приближения врага, глубже в тыл и там максимально укреплять его.
Как он услышал по радио, у немцев четыре главных цели в СССР:
- Москва,
- Ленинград,
- Сталинград,
- Севастополь.
Это направления основных ударов потому, что эти города ключевые: транспортные развязки, а также огромные ресурсные и людские базы.
Поэтому наш маршрут ухода на восток, должен пролегать между близкими к нам - Ленинградом с севера и Москвой с юга. Этот вектор выхода, примерно, будет между Волховом и Тихвином.
Веню посетила мысль: а если с севере пойдут финны? Тогда твой Волхов под вопросом.
Ломоносов: с финнами нам легче воевать - они уже битые, а немцев ещё толком мы не били. Нашу силу финны хорошо знают. А вот фрицы наглые и все обложились техникой. А ружьём танк не пробьёшь, даже с разбегу. А вот по нашим болотам их танк не ездок. Между Тихвином и Волховым сплошное море из болот.
Веня: которые отлично видно с юнкерсов. Да и как в болоте жить с комарьём?
Валентина Степановна не успевала даже слова сказать, а тут уже такая велась стремительная предметная живая профессиональная военная дискуссия, что все её запасённые дискуссионные «кони», отдыхали в сторонке и просто тупо «жевали сено» запивая "вареньем".
На её глазах созревало активное, настоящее военное решение для спасения сотен людей.
Валя: так, дорогие мои бойцы, никуда я уходить не буду - сажусь на свой военный самолёт и начинаю бить врага.
Ломоносов: вам надо несколько сот часов налётов участия в воздушных боях. Все немецкие лётчики только так и делают против англичан, сутками подряд истребляют их пачками.
Выбили уже всех лучших асов. Сам Лондон уже палят бомбами как траву. Французских лётчиков во Франции не осталось - Франции тоже, как военной силы, практически нет.
Она полностью оккупирована. Одним вашим самолётом войну мы, с Мамками и грудничками, не выиграем.
Валя просто ошарашилась от Ломоносова - ведь он прав!
Валя с огромным удивлением, привстав со стула: это ты всё из радио знаешь?!
Фимма ей: да у нас только двое таких - вон Дед и этот малой, сидят сутками это немецкое гавканье по радио, просто как заворожённые слушают, ищут у них бреши. А их то и нет, пока не нашли. Поэтому малой и предлагает пока всем нам отступать в глубь страны.
Валя морщась: мне не нравится план отхода даже на Волхов.
Ломоносов улыбаясь: так это самое-самое худшее. Есть более достойный вариант - уйти всем в Ленинград и там взять участок обороны. Перенести тот же конезавод и ваш дирик-завод внутрь города. Город огромный и по-любому немцам будет трудно его сходу и полностью взять.
Веня: а бомбардировки, а обстрелы тяжёлыми орудиями, а химические атаки, как у меня было с немцами в первую мировую?
Ломоносов: ну ты, Дед, пойми, не может быть у нас с тобой сплошная жуть. Мы же огромная страна, а ты всё время судишь так, как будто нас 80 бойцов против пяти миллионов гадов-немцев осталось.
Все засмеялись и радостно оживились, даже Валя.
В три часа ночи, уже 25 мая 1941 года, усталый от переживаний, Веня подвёл итог:
- мы не можем ничего сделать на дистанции от Бреста до Ленинграда, факт;
- мы не можем выступать, как партизанское войско, в Ленинградской области, факт;
- у нас только два плана действий на предстоящую военную компанию: а) укреплять Ленинград, сделать там свою заводскую базу и б) проработать маршрут нашего Ломоносова на Волхов. Кстати, Ломоносов, вдоль реки Волхов будет на плотах, по течению, легче идти, чем телегами через лес переться напролом, лошадей покалечим только.
Валя добавила: если что, то Нева впадает в Ладожское озеро и река Волхов туда же. Значит и Ладожскую флотилию ОСОАВИАХИМА мне поднять надо. Особенно эти их гидропланы, что садятся, и на землю, и на воду.
Тут подскочил Кулибин: коль пошла такая драка, то давайте телеги сразу двойными делать?
Веня: как это?
Кулибин: лодочными, чтобы плавать могли и весла им ещё приторочить. А то с плотами хорошо, но не очень-то. Медленные и не поворотливые они слишком.
Вале этот пир идей начинал надоедать и она с удовольствием и с криком: вот Кулибин, етить, молодец!
И на радость всем от своего хорошего боевого настроения - снесла его своим коронным оплеухом в плечо на пол, как, когда-то, и Веню.
Все заржали: эй, куды поднырнул, Кулибин!
Тот аж полюбил Валюшеньку: ну ты прям девка-огонь!
Валя любуясь квадратным по ширине и высоте деревенским гигантом: а ты пальцами не тронь, а то подожжёшьси!!!
Девчонки все в ангаре просто завизжали от такой припевки и душевного удовольствия.
Решили так.
Поручение №1: Зосима, Элла, Коля, Кудесница - с завтра в городе ищут базу.
Поручение №2: Ломоносов завтра едет с Валентиной на аэродром ОСОАВИАХИМА и на У-2, на бреющей высоте, пролётывают с картой весь его Волховский маршрут.
Ломоносов смотрит населенные пункты и потом на лошадях, вместе с Веней и Фиммой, всё проезжает до самого Волхова.
Поручение №3: после чего, под руководством Валентины, они втроём едут в Волхов, ищут там место в городе под свою основную базу.
Поручение №4: Валя узнаёт количество и состояние гидросамолётов Ладожской флотилии ОСОАВИАХИМА. Есть ли она вообще и в каком-таком себе состоянии? Устанавливают прямую связь с командиром.
Поручение №5: Кулибин поднимает завтра, сегодня то исть, с утра мужиков, всех 45-ть, и всех рабочих бабёнок 30-ть и ставит в ряд делать лодки-телеги не меньше ста штук с вёслами.
Поручение №6: Фимме, Мариюшке и Железяке проверить состояние всех 45 лошадок.
На сто телег их не хватит, жаль. А что можно придумать, чем заменить?
Поручение №7: Деду срочно запускать дирик, ставить на него рацию и трубы телескопы слежения, выяснить выдержит ли он два пулемёта.
Выяснить сможет ли дирик на себе дотащить поселковый дизель-генератор до Волхова? Подготовить его к пробному полёту на Волхов с грузами вдоль реки.
Поручение №8: Фимме, Мариюшке и Железяке постепенно, не спеша и не привлекая внимания, начать упаковывать семьи по избам, под переезд конезавода в Ленинград.
Поручение №9: Деду и Зосиме провести по-семейные встречи с дачниками, выяснить какой с них прок? Можно ли их мобилизовать в случае необходимости, или на завод в Ленинград, или на базу в Волхов?
Веня и Фимма с удовольствием, уже в пять утра, подписали такой первый настоящий протокол и второй его экземпляр тихонько положили Валентине на тумбочку её кровати в поселковом лазарете, который отлично работал для неё как гостиница. В нём никого не было. И не могло быть у Вени и Фиммы.
Потому что-ва, все бойцы Вени-Фиммы были не просто здоровы, а как сказала Железяка: заведомо здоровы, даже беременные знали куда, чего и как им нагнуться. А главное - когда?!
Фимма улыбнувшись, со шприцем в руках, делая прививку от гриппа в Николеньку Осипова младшего ей в ответ: а как ты думала? Больной боец - врага не разобьёт!

Часть девятая: 25 мая 1941 года - воскресенье.

* * *

Валентина Степановна Гризодубова проснулась поздно, к 11-00 часов утра. У дверей, как часовой, полудремала Зосима в военной форме. В гостинице, то исть в лазарете, возле своей кровати, Валя даже телефон провела прямой связи хоть с Москвой (Кремлём), хоть с Ленинградом (штабом ЛВО), хоть с московским штабом ОСОАВИАХИМА генерала Кобелева.
По этому поводу, она, прыгая вокруг Зосимы и хлопая ладошками, пела: мы женщины не гордые, чужое не нужнО, а вот своё возьмём! И, обнявшись, дружно смеялись, пока их в лазарете никто не видел.
Сейчас в 11-00 часов, она тут же вспомнила военсовет: эк меня развезло от вчерашнего, а молоко, только то и пила. Нервы.
Сказала она недовольная, в одной белой ночной рубахе. Но Зосима открыла настежь окно - а там просто бурлил Человеческий поселковый муравейник.
Валя: ухты - мы вышли из бухты! Какие вы молодцы! А что с моими грузовиками-армейцами?
Зосима доложила, что помытые и накормленные ещё вчера вечером, сегодня в 7 утра одиннадцать бойцов, вместе с мужиками вывели дирижаблик в поле, подкатили к нему грузовики и по очереди разгрузили все пять катушек с тросами. Теперь, все вместе, крепят тросы в одну линию, чтобы поднимать дирижабль, после поддува горячим воздухом от выхлопов грузовиков, на 500 метров.
И тут Валю проткнуло: ээээ, служивые, а я! А как они без меня сами полетят?
Зосима, заливчато, смеясь: и куда же они без тебя денутся?! Ты думаешь легко соединить 500 метров троса - это дня три париться.
Валя: фуф, от сердца отлегло. Ну вы тут все гном-м-мы-ы-ы просто !
И помахала Зосиме кулачком: фиг за вами успеешь, вы куда так летите?
Зосима просто обрубила, понурив голову: на войну готовимся. Умереть нельзя, пока враг жив.
И молча пожала плечами, опустив голову.
Валю как ушатом ледяной воды обдало: да ладно, ладно и пошутить нельзя. А ну, подруженька, давай-ка, мой меня, об-девай меня, об-бувай меня! Война так война! Етить её коромыслом.
Она резко повернулась к кровати и её взгляд упёрся в толстый стос из листов бумаги Протокола вчерашнего военсовета.
Аккуратным почерком, да ещё и с подписями, с полями, с условными обозначениями.
Она просто руками размахнула: ну гномы, етить твою! Как чисто работают, а!
Схватила трубку телефона: барышня соедините меня с моим помощником Суроватым.
Барышня, чётко зная с кем говорит, ответила: так точно, Валентина Степановна!
Валя положила трубку и через десять секунд бодрый голос Артёма Васильевича Суроватого, первого административного помощника, у неё, как депутата Верховного Совета СССР первого созыва: здравия желаю вам, Валентина Степановна (он хорошо знал, о чём ей говорил)!
Вале от него, как-то сразу, стало задумчиво и легко: слушай, Васильевич, срочно на коня и ко мне в посёлок Первомай. Парадку не надевай, но по приличней. Тут дорогие мне люди. Мне важно, чтобы они тебя душой приняли.
Васильевич: что с собой взять?
Валя: блокнотище чистый страниц на 200 и ручку твою модную геливую, что американцы подарили. Когда будешь?
Васильевич: мысленно куда ехать я представляю, но что в пути будет - не знаю.
Валя: ладно через час не раньше. Ты ел хоть?
Васильевич (не любимая тема): да чай с утра.
Валя: ладно тут мы тебя отъедим рыбой с молоком.
И сама засмеялась своей шуточке. Но, и того, и другого, на столе у Фиммы всегда было с горкой.
Васильевич, с удивлением, подумал про себя, что давно она такой светлой не была.
Валя с удовольствием потирая руки, быстро промахнула по диагонали Протокол, просто так вспомнить и освежить мысль.
Потом, с удовольствием, тряся Протоколом в руке: великолепно! Молодцы! Работаем мои дорогие братцы-солдатики!
Быстро, около 12-30 часов, на дежурной машине, прибыл Геракл-Артём, как его в шутку называла Валентина Степановна. Машину поставил в тень, водителя взял с собой.
Валя как раз знакомилась с пока ещё не очевидными, но уже заметными штапельками 100 телег-лодок Кулибина, выстроенных им в три ряда вдоль леса.
Васильевич сильно удивился, но вида не подал. Строевым шагом, в форме полковника военной авиации, подошёл к начальнику на доклад. Она увидела, улыбнулась, быстро подошла к нему обниматься, оценивая портфель с блокнотищем и наверняка двумя-тремя (с запасом) ручками, похлопала по плечу, поняла его заботу о водителе.
Ему быстро: молодец вовремя! Зосима, миленькая, п-ж-л-ста моего бойца (показывая на водителя), помыть, накормить, положить спать до глубокого вечера.
Васильевич поклоном поблагодарил Вале за понимание и заботу.
Валя, смеясь: да ладно, шерифЬ, пошли работать, тут делищев тьмище просто.
Свиснула Вене, Ломоносову и Фимме: айда в ангар!
Валя успела до Васильевича проинспектировать, и ситуацию вокруг дирика, и ситуацию с постройкой лодок-телег.
Протокол топырило в боковом кармане, но она его заботливо похлопывала, то и дело своей ладошкой — хорош красавец, ай хорош! Васильевич в метр-девяносто росточком, в каких-то невиданных всей стране сапогах-не-сапогах, но всё-таки сапогах, явно американского производства, с таким же портфельчиком, в котором было то, что действительно было настоящим блокнотищем с алмазно-блестящими, но, всё-таки, ещё гелиевыми, ручками, бережно держал руку Вали в своём согнутом локте, двигаясь (или словно нет?!) с ней рядом по посёлку.
Фимма и Веня насторожились, даже Ломоносов офигевал от шика этого господина, как он сказал, потом, Фимме.

В ангаре никого не было, карты завешаны, но столы и стулья со вчерашнего собрания были все на месте, как на карауле.
Валя остановилась, построила всех четверых вокруг себя кружочком: ну вот товарищи, знакомьтесь это Артёмчик Васильевич Суроватый, полковник, но на самом деле из НКВД, а авиаформу носит потому, что она ему нравится, хочет морскую наденет, или немецкую, или американскую. Вообще, он моя личная охрана от самого товарища Сталина, чему я очень-очень благодарна нашей коммунистической родной партии!
В ангар влетели запыхавшиеся Зосима, Мариюшка, Железяка, Кулибин, Элла, Николай-санитар и Ломоносов.
У Васильевича бесконтрольно и удивлённо поднялись брови, подумал: у неё тут целая футбольная команда? Хорошо.
Зосима: разрешите присутствовать, товарищ полковник Гризодубова?!
Та утвердительно махнула рукой: рассаживайтесь по вчерашнему.
Мариюшка с Железякой бросились отодвигать большие шторы со стены.
И перед Васильевичем открылось "бездна звезд полна".
Его бросило в пот, он автоматически встал, начал по очереди подходить к каждой из четырёх карт, левой рукой, якобы незаметно постукивал по "ордену" на груди, который тихо-тихо всё это "удивительное добро" сфотографировал.
Затем Артёмчик снял картуз, смотря на карты, достал крахмально-белоснежный платок, протёр мелкий рыжий ёжик причёски с начинающейся лысиной.
Потом, как пёс от дождя, отряхнулся, надел картуз, повернулся к десяти нечаянным зрителям своих автоматических телодвижений. И абсолютно спокойно сел на место.
Всё это время, Валя, крепко-крепко обхватив руками Зосиму, тихо ржала на её груди, пуская пузырьки. Потом тоже оправилась по-девичьи, красная, вся в румянах, встала, и когда Васильевич сел, с удовольствием сказала всем присутствующим: вот мои дорогие крестьяне, наивысшая вам профессиональнейшая оценка трудов ваших военных от наилучшего разведчика страны моего родного Васильевича. Он вами шокирован. И это мягко сказано.
Васильевич, запиши в Протокол (что??! у них это под протокол?! - обуревал внутри себя Васильевич) нашего третьего поселкового военсовета (что?? - у них военсовет?!), дрынь-бздынь, (что??!! - он уже третий!): объявляю Благодарность, как депутат ВС СССР, всем здесь присутствующим, с занесением каждому в личное дело.
И повернулась к Васильевичу: оформишь у всех ФИО, потом я сформулирую своё официальное обоснование этого решения от всего комитета ВС.
Тот только кивнул и в туже секунду достал портфель, положил на колени, открыл, достал блокнотище в шикарной палитурке, достал шикарный пенал с тремя ещё более невероятными ручками, закрыл портфель и поставил его возле ноги. На всё ушло может 1,5 секунды, то есть мгновенно. Публика раскрыла рты, но тут же прикрыла их ладошками: ого! Как машина просто!
Валя: на повестке дня нашего третьего заседания - о выполнении протокола предыдущего второго заседания военсовета.
Васильевич пиши: для выполнения Поручения №1 Зосима, Элла, Коля, Кудесница - с 26-ого мая в городе Ленинграде ищут базу под завод. Тут ты, Васильевич, им помогаешь.
Всё-всё-всё остальное, наше с тобой официозное, ты откладываешь в сторону — теперь у нас с ними по Жизни - Общий План действий. А по картам на стене ты понял почему.
Васильевич только кивнул, но головной убор снял, ароматным платком смахнул "сверкание молний" в голове, чтобы она не "треснула", образно говоря.
Для выполнения Поручения №2 Ломоносов 26-ого мая едет с Валентиной на аэродром ОСОАВИАХИМА в Ленинграде и на У-2, на бреющей высоте, они пролётывают с картой весь его Волховский маршрут.
Васильевич, договорись мне с аэродромом, чтобы самый лучший самолёт на двоих дали и топлива подвесили баками по 50 литров на оба крыла, так, как я далеко летаю, ну ты знаешь тонкости моего лётного дела.
Дальше - Ломоносов осмотрит населённые пункты и потом, на лошадях, вместе с Веней и Фиммой, всё сами проедут лошадьми дорогами, до самого Волхова.
Для выполнения Поручения №3, под руководством Валентины, все 11 человек, едут автобусом ОСОАВИАХИМА в город Волхов и находят там себе место, вместе с местным начальством, под городскую базу ОСОАВИАХИМА, ссылаясь на то, что с председателем его Центросовета, генерал-майором авиации Кобелевым Павлом Прокофьевичем этот вопрос согласован по телефону сегодня 25 мая в 11-30 час.
Васильевич, свои подпункты ты тут понял? Тот, вздохнул, но быстро кивнул.
Далее, для выполнения Поручения №4, ты, Васильевич, узнаёшь для меня, количество и состояние гидросамолётов Ладожской флотилии. Есть ли она вообще и в каком-таком военном положении? Устанавливаешь мне прямую связь с командиром и не только по телефону.
Далее, для выполнения Поручение №5, Кулибин с 25 мая с семи утра, поднимает мужиков, всех 45-ть и всех бабёнок 35-ть, ставит в ряд делать лодки-телеги не меньше ста штук с вёслами. Это уже он работает. Я проверила.
Далее, для выполнения Поручения №6 Фимме, Мариюшке и Железяке проверить за неделю, сроком до 31 мая состояние всех 45 лошадок. На сто телег их не хватит, что можно придумать, Васильевич, прикинь, будь нам другом — надо достать двадцать, хотя бы, ещё лошадок.
Далее, для выполнения Поручения №7 срочно запускать дирижабль, (что??!! Васильевича помалу начало подтрясывать, у них есть здесь в деревне дирик??) ставить на него рацию и телескопы слежения, выяснить выдержит ли он два пулемёта
(что??!! пулемёты?!) Васильевич начал потрескивать кожей на ногах, точнее сапогами.
Фимма посмотрела на Мариюшку и губами ей сказала: кувшин молока и пять пирогов с рыбой срочно неси!
Мариюшка в стиле нинзя - Васильевич про себя: нинзя? здесь? Как??? - неслышно исчезла в проёме двери, не скрипнув воротами в два раза её большими. Он увидел это только краешком края глаза. Но увидел. Успел. Профессионал восточного боя. Фимма поняла все его внутренние состояния и ещё раз вздрогнула про себя: пёс? Нет, страшнее, просто самый главный волкодав!
Валя наклонившись к нему: Васильевич, ты понял - твоя часть два пулемёта и шесть коробок к ним настоящих патронов, каждый пятый, красный трассер. Далее, нам надо выяснить сможет ли дирик на себе тащить поселковый дизель-генератор?
Ломоносову подготовить дирик к пробному полёту на Волхов с грузами вдоль реки. Васильевич, согласуй пробный полёт с Госавиацией. Далее, для выполнения Поручения №8: Фимме, Мариюшке и Железяке постепенно, не спеша и не привлекая внимания, начать упаковывать все наши семьи по избам, под переезд нашего конезавода (конезавод!!! Суроватый, чуть не заплакал от количестве невероятностей за час всего в этом месте) в Ленинград. Составить Реестр готовности с проблемными местами по каждой нашей семье.
Тут впорхнули в ангар Мариюшка и Железяка (а она когда незаметно вошла?? - вот её-то Васильевич и даже краем глаза не заметил) с подносом двух кувшинов молока и пирогов с рыбой, но такими сочными, что все от аромата сглотнули слюну. Поставили на стол перед Васильевичем. Тот автоматически повернулся к Вале, но она уже отхватила один из пирожков, кувшин молока, и, с полным ртом ему: давай догоняй!
И наконец-то он улыбнулся. А вот это шокировало всех. Мариюшка справа, положив обе ладошечки Васильевичу на правое плечо атлета, где золотом сиял тонко вышитый погон, широко и радостно улыбаясь, пришёптывала ему на ушко: за папу, за маму, за бабушку Фимму, за дедушку Веню Архимеда из Первомая, за ...
Валя, с полным ртом, громко засмеялась: во-во, иначе он есть не будет !
И весело от всей души похлопала в ладоши: ай, молодца, золотинка моя, жми его!
Такого отношения к себе нинзя-синоби Васильевич не просто не ожидал, это очень далеко выходило за пределы его совершенно гипер-формы, его натуральной сверх-человечности, которая им пестовалась в себе уже многие годы подряд.
А аромат исходивший от Мариюшки, флюиды, да что там — невидимая глазу радиосимфония - просто меняла расположение его внутренних органов!
Васильевич не знал, как среагировать, рядом были глаза, в упор смотрящей на него Вали, поэтому просто правой ладонью он погладил обе ладони Мариюшки, левой поднося пирог в рот, типа разрешил к себе прикасаться: не убью, мол, я сегодня добрый.
Перекус был очень славный. Валю вдруг резко потянуло в сон от такой вкусноты. Она встала и покрутила торсом в разные стороны. Васильевич зарумянился, улыбка благости от невиданных им никогда ранее в жизни благодатей земных, повисла на нём и ни за что не хотела никуда уходить - а куда?
Рай для него теперь здесь!
Мариюшка своим душистым и лечебным, на самом деле, платочком спокойно, не торопясь обтерла ему лицо, всю голову, шею, протёрла, после пирожков, руки и рот. Кот Васильевич, практически мурчал, так это смотрелось со стороны.

Но Железяка от вида такой нежной женской ласки такому великолепному мужику, страшно завидовала и мучилась.
Фимма услышала это душой и тут же прижала её к себе и тихо на ушко: всё у тебя ещё будет, куда ты торопишься, маленькая?!
Валя собралась и заканчивая: для выполнения Поручения №9 Фимме и Зосиме провести по-семейные встречи с дачниками, выяснить какой с них прок? Можно ли их хоть частично, привлечь в наши планы? Васильевич, мне, пожалуйста все личные дела по каждому дачнику: кто во что гаразд? Польза от них будет или нет, хоть один из них танк сумеет завести и выкатить на боевую позицию?
Валя: ну всё, товарищи, славно поработали, а теперь все на дирижабль, пускаем его в небо, моё любимое! Стартуем!
Тыча пальцем в Мариюшку и переводя палец на Васильевича: кувшин молока с мёдом ему держи сама, так и ходи рядом, не отпускай его ни на шаг! Наконец-то, это были те самые золотые мгновения, когда не Васильевич защищал и опекал Валю, а она его! Это её просто подкидывало и подплясывало, и она то и дело шлёпала Зосиму по плечу: эх, мы молодцы! Эх, шас дело пойдёт!
Эх, шас дирик, мой любименький, как взлетит!
Вытянулись не спешно на пригорок из поселковой ложбины с копанкой-прудом.
Впереди Валя (1) с Зосимой (2), веселясь во все лады.
Васильевич (3) с Мариюшкой (4) и кувшином молока с мёдом, уже наполовину выпитым «древнегреческим героем» Гераклом. Веня (5) с Ломоносовым (6) и Кулибиным (7) шли втроём в важных дискуссиях.
Фимма (8) с Железякой (9) в обнимашках, весело, с песней.
Коля (10) со своей Кудесницей (11) чинно под руку, ну прямь, как жених и невеста, сказала Зосима, завидуя, но слегка: да, Коленька хорош, но мне не люб. Что тут поделать, душе не прикажешь, сердце не заставишь.
Элла (12) с двумя помощницами Зосимы, Рутей (13) и Тютей (14), тоже втроём что-то оживлённо обсуждали.
Зося, их то и дело обнимала и щипала за носы, те только вспыхивали здоровейшим румянцем и хихикали своим баском-профундо, ещё больше веселясь. Вот где точно были Валины гномы, эти двое Здоровяшек, каждая под метр восемьдесят.
Ну ладно, согласен, боевые гномы.
С вершины пригорка им открылось огромное поле. Оно с весны было засеяно частично гречкой, а полполя было льна.
Окраины на его западе, перед леском, все в капусте.
Фимма очень старалась в этом 1941-м году со вторым поселковым урожаем.
В прошлое лето они смогли только посеять пшеницы побольше - достала Зосима со складов. Потом же её смекалкой, приехали жнецы с механической косилкой, вместе собрали урожай, потом сделали свой ток под навесом и молотилка, до ноября, легко переколотила зерно. Они складывали это уже с Перво-строителями. Паковали в мешки и прятали на подземный склад у Вени. Мололи на муку, благодаря тому, что Кулибин придумал конную плоскую мельницу. Фимма всем делала удивительные дрожжи. Хлеб был, и пышным, и мягким, и лечебным. Им только, и наедались, хотя и Перво-строители, и особенно 9 пар семей Второ-строителей, заранее запасавшихся харчем на первые дни в посёлок, навезли с собой хорошую кучу семейного провианта. Фимма научила как всё правильно хранить, чтобы он в кучах не лежал и не портился быстро. Для 20-ти (с детьми) Перво-строителей (сентябрь-октябрь 1940), и для 22-х Второ-строителей (ноябрь-февраль1940), и для 21-ого человека Третье-строителей (март-апрель-полмая 1941), и для четвёртой волны из 24-х человек, заступивших с 1 мая 1941-ого. Итого 87-мь, но, потом, девять из них, уехали сами в Ленинград на заработки, двое с ребёнком угорели за ночь зимой в избе, но даже для всех оставшихся 75-ти и плюс Веня и Фимма, еды было мало.
Выручала прудная рыбалка, а зимой, каждую пятницу с декабря и до приезда дачников в конце апреля, Веня, Фимма, Элла, Николай, Зосима на пяти лошадках с пятью пристяжными запасными конями тяжеловозами, уходили в лес. Там подальше от посёлка и людей, Фимма поднимала на помощь свою стаю волков и вместе, все они по-охотничьему, не мудрствуя лукаво, забивали в лесу прилично, и лосей, и кабанов. Обратно в посёлок, пристяжные на полозках и вместе с Фиммой долго, сутки, шли обратно, под защитой волков. А Веня, Зосима, Элла и Коля быстро в тот же день, уходили на лошадях в посёлок, типа с лесной прогулки.
Фимму, потом, все поджидали в посёлке и начиналась ночь мясной растушёвки. Здесь уже мужики с топорами занимались профессиональной охотничьей разделкой туш под жёстким присмотром Фиммы и Вени. Уносили домой, порции мяса в каждую из 27 своих семей. Шкуру тщательно обделывали, даже делали на продажу чучела лосей и кабанов. А у Зосимы был оптовый покупатель из Москвы. Деньги от проданного уходили на комбикорм для лошадей - уже 15 штук, из них 12-ть были очень породистыми фризами. В конце концов, тому же москвичу продали "за очень дорого" двух фризов и только тогда спокойно вздохнули.
Казалось бы, вот свели концы с концами, но плановое развитие посёлка по проекту Вени всегда требовало ресурс под самое необходимое: школа, лазарет-роддом, пожарное депо, зерноток, молотилка, косилка, плуги, бороны, обувь, одежда, гигиена, медикаменты.

С января, на весь урожай 1941 года, у Фиммы были очень точно выстроенные планы, но когда началось, с 5 мая военное приближение, часть работ по хозяйству подвисало и девять рожениц тоже добавили на себя медицинских расходов. Благо, что 14 коров мычало на хорошем сборе сена - Фимма научила Перво-строителей и те поняли преимущества её методики покоса трав. И уже в апреле начали возить стога из золотистых ароматных первоцветок на большой двор.
С 5 мая 1941 таскались туда-сюда с дириком всем личным составом, кроме тридцати мамок, которые доили коров, ловили рыбу, ворошили сено и др. При поддержке Валентины Степановны, Зосима решилась на отчаянный поступок с получением от горисполкома первого финансирования на первый Ленинградский конный завод.
Гризодубова лично, с Васильевичем, присутствовала на заседании комиссии горисполкома 8 мая и только после того, как заверила председателя горисполкома, что берёт стройку под свою партийную личную ответственность, как коммуниста и депутата Верховного Совета СССР, посёлок получил первый денежный паёк на выполнение работ, строительство домов для рабочих, строительство конюшен, заготовку сена.
И зарплата на 40 рабочих за май месяц была чётко выдана 10 июня 1941 года из расчёта, что в мае было 23-ри рабочих дня. Средние расчетные цены за сдаваемое Наркомфину золото в 1932 г. было в размере 4 руб. 10 коп. за грамм, согласно Постановления ЦК ВКП(б) от 23.II.1932 года о золотой промышленности. А исходя из данных ЦСУ СССР "Среднемесячная денежная заработная плата рабочих и служащих по отраслям народного хозяйства СССР в 1940 году", деньги всегда были полезной и выгодной вещью тогда в СССР.
Валентина Степановна, сама, лично, под роспись, 10 июня в свой портфель, из кассы горисполкома, получила за своих 40 рабочих по 310 рублей = 12400 рублей. Привезла в посёлок, передала Вене и тот, под ведомость, выдал своим 40 бойцам по 310 рублей, с удовольствием потирая руки: какая красота!
Прежде всего, Ломоносову, Кулибину, Мариюшке, Железяке, а затем уже мастеровым и звеньевым. И тут, все остальные, начали проситься в рабочие на стройку завода, но она была уже не нужна, хотя никому про это ни слова нельзя было сейчас говорить. Поселковый военный совет ждал войну на днях, но при этом кипел так, что могли позавидовать по военной подготовке, даже в Кремле. Могли. Но увы...

Второй зарплаты 10 июля 1941 года, естественно, уже не было, помешала война.
В качестве премии за дирижабль, Валентина поощрила из своего депутатства, Веню и Фимму по 350 рублей. Итого, на трудовых, мозолистых руках у личного состава посёлка оказалось 10 июня 1941-ого года общими 13100 рублей.
Да-да, второй зарплаты 10 июля 1941 года, естественно, потом, уже никогда не было, но пока никто об этом и не догадывался - так всем мужикам подфартило!
Веня собрал общее собрание всех своих бойцов-мужиков, чтобы подробненько объяснить как тратить деньги - попросил все 27 семей, а все без исключения мужья были с зарплатой по 310 руб, что было в эквиваленте, как чистые 72 грамма золота 593 пробы Золотопрома СССР, по очереди подойти к Зосиме и пусть она запишет все их пожелания без цен пока, чтобы они хотели купить? А потом она съездит в город, узнает цены и сделает настоящую ведомость всех их затрат личных денег.
Маманьки-роженицы пеклись о домашней мебели, женской одежде и обуви, постельном белье, полотенцах, посуде, самоварах, а также очень хотели парфюмерии, косметики и других городских жеманств.
Зосима писала и тихо посмеивалась: зажили мои бабоньки.
Мужикам, всем, нужны были ружья и удочки, зимние сапоги с утеплением, зимние шапки, варежки, дождевики, плащ-палатки, охотничьи ножи, котелки, гвозди, пассатижи, молотки, рубанки, пилы.
12 июня Зосима вернулась с семейными ведомостями, но уже по реальным городским ценам с описанием стоимости всех 27-ми семейных заказов. Пожалуй, это было последнее общее беззаботное веселье.
В ангаре, под охраной от любопытных дачников, собрались все и даже роженицы были на руках принесены заботливыми мужьями и родственниками. Зосима, вместе с Фиммой, сообщила, сколько стоили все заявленные семьями вещи. Перебор был у всех, значительный. Иногда в четыре-пять раз. Потому что, как сказала всем Зосима, реальные цены 1941 года были в Ленинграде такие, записывайте все себе на свои мозолистые ладошки:
1. Ситец, артикул 3, за метр - 3 рубля.
2. Сатин, артикул 133, за метр - 6,3 рубля.
3. Драп, артикул 277, за метр - 250 рубля.
4. Бостон, артикул 125, за метр - 170 рубля.
5. Крепдешин, артикул 5А, за метр - 58 рубля.
6. Пальто мужское демисезон, артикул 7/30 (за штуку) - 377 рублей.
7. Костюм мужской, артикул 13/31 (за штуку) -367 рублей.
8. Носки мужские, артикул 82 (за пару) - 7 рублей.
9. Ботинки мужские хромовые, артикул Р-3004-чшз (за пару) - 90 рублей.
10. Галоши мужские, артикул 110 (за пару) - 13,8 рублей.
11. Мыло хозяйственное, обыкновенное 1 сорта (за килограмм) - 2,7 рублей.
12. Мыло туалетное «Красный мак» (за кусок в 75 грамм) - 1,5 рублей.
13. Духи «Красная Москва» (за флакон № 4199) - 28,5 рублей.
14. Нитки «Прима» (за катушку) - 0,5 рублей.
15. Папиросы высшего сорта № 3 «Казбек» 25 штук в пачке - 3,15 рублей.
16. Кастрюля алюминиевая, артикул К-5 (за штуку) - 14 рублей.
17. Чайник латунный никелированный 2,5 литра (за штуку) - 56 рублей.
18. Часы женские наручные марки «Зиф» (за штуку) - 450 рублей.
Продукты в Ленинграде 10 июня 1941 года продавались по ценам:
1. Водка (бутылка): 11 руб. 50 коп.
2. Мука (кг.): 4 руб. 60 коп.
3. Хлеб (шт.): 1 руб. 70 коп.
4. Сахар-песок (кг.): 4 руб. 10 коп.
5. Яйца (десяток): 6 руб. 50 коп.
6. Картофель (кг.): 51 коп.
7. Молоко (литр): 2 руб.
8. Хлеб пшеничный (кг.): 1 руб. 70 коп.
9. Мясо (кг.): 12-17 руб.
10. Колбаса варёная (кг.): 16 руб.
11. Колбаса копчёная (кг.): 23 руб.
12. Сосиски (кг.): 15 руб.
13. Рыба судак (кг.): 5 руб. 50 коп.
14. Масло сливочное (кг.): 25 руб.
15. Масло подсолнечное (литр): 13 руб. 50 коп.
16. Маргарин (кг.): 12 руб.
17. Сыр (кг.): 30 руб.
18. Сахар-рафинад (кг.): 5 руб. 70 коп.
19. Печенье (кг.): 11 руб.
20. Чай грузинский (кг.): 80 руб.
21. Соль (кг.): 12 коп.

22. Пшено толчёное (кг.): 2 руб. 10 коп.
23. Крупа гречневая (кг.): 2 руб. 30 коп.
24. Макароны (кг.): 3 руб. 50 коп.
25.Одежда. Пальто: 350-400 руб. Обувь: 80-120 руб.
26.Личный транспорт: мотоцикл от 3500 руб.
После такого ознакомления с реальными ценами - о мебели вообще речи быть не могло - Мамочки чуть не в слёзы, приуныли.
Но Веня был практически готов к такому повороту: Зосима на его и Фиммы премии от Валентины Степановны, закупила каждой Мамочке (на 28 семей - Фимме тоже) подарочный набор:
- мыло туалетное «Красный мак» (за кусок в 75 грамм) 1,5 руб (28х1,5=42руб);
- духи «Красная Москва» (за флакон № 4199) 28,5 руб (28х28,5=798 руб);
- по две простые деревянные расчёски из горисполкомовского конфиската;
- по зеркальцу квадратному 10х5 см оттуда же;
- сахара-рафинада по 1 кг (5,7 х 28 = 159,6 руб.);
- печенья по 1 кг (11х28 = 308 руб.).
Все гостинцы родным и дорогим сердцу Мамочкам, обошлись Вене, Фимме и Зосиме в 1308 рублей, из них, 608 доложила своих исполкомовских Зосима. Каждый подарочек у Зосимы был в 214 руб, что бы Мамочкам стала понятна - а какова там в городе настоящая жизнь?!
После радостных охов и ахов от врученных подарков, кое-кто стал сразу грызть печенье "запивая" рафинадом (не лимонадом) - Фимма позвала пальцем Железяку: молока им всем, пусть хоть запьют, а то удавятся и кружек штук 50! Ситуация облегчилась, мужики, учёные жизнью, каждый кусочек рафинада сосали как конфетку, что Веня посчитал разумным и многим показал как подольше сосать белый кубик, причмокивая. Так он делал в окопах первой мировой войны.
Тогда Фимма встала, закончив эту, как она сказала "расходную часть" и перешла к доходной части "нашей Первомайской крестьянской столбовой общины". Хотя Веня предлагал просить у Валентины Степановны статуса "коммуны" имени, недавно погибшей, её подруги-лётчицы, Героя СССР Полины Осипенко.
Фимма начала свой доклад громко и чётко с опрятной деревянной трибуны золотых рук мастера-плотника Кулибина:
"Во-первых, ни с того ни с сего, только благодаря нашей Душечке Зосиме, нашей родненькой землячке, 40 человек из вас, вдруг, получили по 310 руб, как строители конного завода. А где завод? Будет завод - будут вам и большие деньги! А сейчас - сколько у вас завода - столько у вас денег!
Во-вторых, рыба в пруду не перевелась и как я хорошо знаю, все вы исправно туда с удочками ходите и вдоль всего пруда уже есть таблички с вашими фамилиями - кто где ловит. И рыбу там вам, кстати, прикармливают. И судачок с карасиком пошёл - я видела сама - в семью до 1 кг рыбы прибывает, а в удачные дни и по два. А в городе кило на 5,5 рублёв. То исть вам не меньше 5,5 рубля в сутки приработок бесплатно падает, в ротик ваш птенчиковый.
В-третьих, наши 14 коров, с апреля выпасаемых в поле пастушками, уже 60 суток подряд выдают где-то до 60 литров молока каждая, а значит и каждая семья в сутки получает по 10 литров, коли сама себе сходит и подоит. В городе литр стоит 2 рубля. То есть, у вас всех, ещё 20 рублей в сутки бесплатно, просто "за здорово живёшь"!
В-четвёртых, мы бесплатно обзавелись 45 лошадьми, из них скоро потечёт кумыс - пятеро лошадок готовятся отелиться молодняком. А вот наших коров отеливать некем - хотя мужиков у нас в Общине аж 46-ть штук. Но с жеребцов они пример брать не хотят, а жеребцы с такими портупеями между ног ходят, что наверняка пятерых фрицев можно одним выстрелом зашибить!»
Тут все присутствующие, иногда давясь печеньем или рафинадом, брызгая изо рта на передних молоком, начали ржать так, что пятеро Мамочек всё-таки, как не цеплялись за своих мужиков, но со стульев в сено сползли, хотя хитрые мужики крепко держали их за косы. Но поди такую породистую жёнку на весу сдержать! Это вызвало ещё большую бурю всеобщего веселья.
Веня добавил: это куда наши щучки уплыли?
В ответ просто ливень смеха - со стульев в сено опять попадали человек ещё пятнадцать, только вставшие оттудова.
Фимма, довольная собой, попивая молочко на трибуне, в прикуску с печеньем и рафинадом, показывая язык довольному Вене, спокойно дождалась пока красные от смеха бабы и мужики заползут обратно на свои стулья, ища свои кружки с молоком, свои пакеты с подарками, свои кубики рафинада и плитки печенья.
«У кого-то отпала "коса"! - Ломоносов встал размахивая находкой, - чия? чия?»
А-а-а, зачем он это сделал?! Мамки перепугались, начали себя щупать, мужиков отпучило в глаза - а как это так!?
Ломоносов был на высоте, подумал Веня, вот это Ум!
Фимма прикрикнула, со злости, на Ломоносова: перестань, баламут, а то они мне тут рожать ещё начнут, думай головой, что делаешь!
А это был просто сигнал - у четверых сразу начались схватки - их под руки-ноги и в лазарет. Туда же Веня, Фимма, Элла, Николай, Кудесница, Железяка, два общинных санитара, бывшие в прошлом году как доходяги, Нулик и Одинчик. Когда шум в ангаре затих, оставалось во главе с Зосимой, человек сорок, Кулибин, задумчиво, как о наболелом, не выдержал: хорошо им сейчас рожать с печенькой и рафинадиком в зубах, а вот моя мамка.…
Но договорить ему не дали - опять просто ливень здорового хохота во весь рот, хоть людей в этот самый момент было вполовину меньше. Зосима от смеха, как-то неловко взмахнула руками вверх и спинкой стула упала назад в солому, показав всем из сарафана чудесные крепкие ноги с «икрами и икринками». Со стула на пол слез даже Кулибин, заливаясь слезами и весь красный от хохота. Счастье росло, как потом скажет Веня, его не могло не быть!
Фимма не дала никому, естественно, прежде временно родить, напоила каждую Мамку каким-то мятным лекарственно-успокоительным настоем, так что, в минуту, все четверо, просто захрапели, а дитёныши внутри них тем более, каждый, как внутри мамы и положено, на правом бочку. Отлегло, подумал Веня.
Смотревшая на него с пятой лазаретной кушетки на боку, сильно уставшая Фимма, мысленно ему же: а на кой мне недошенные? Мы на войне.
Веня понурил голову: да, война вот-вот. Ты права.
Все, кроме Железяки, двух санитаров и четырёх мужиков под окнами лазарета, вернулись в ангар - там Зосиму ставили на ноги, отряхивали от сена, ухахатываясь со смеху, Ломоносов и Кулибин. Остальные, многие без сил от великого смеха, красные всем лицом, просто лежали "красной смехо-мордой в солому", свежую и очень пахучую, как верно сформулировал Веня.
Позвонила Валя на пожарку из города - переживала как прошло собрание - отвечала Зосима: я сейчас к тебе приеду и посмотрела на Колю, его помытая чистенькая "шестиколёска" отдыхала с утра в тени. И они вдвоём ринулись в город к Вале.

Часть десятая: 12 июня 1941 года, четверг.

* * *

Валя с Васильевичем и его суженой Мари (нашей общинной Мариюшкой) сидели в Ленинградской областной приемной комиссии Верховного Совета СССР в персональном кабинете депутата Гризодубовой над разбором поручений своего поселкового военсовета и подробной оценкой их практического выполнения. Секретарь уже второй раз приносила чай с булочками. А Зосима, к 16-00 часов, уже была на центральной проходной с двумя вещмешками подарков - а как же, любимой своей подруженьке Валеньке!
Васильевич стрелой слетел вниз и забрал её на входе, взяв в обе руки вещмешки: такие тяжёлые, что сама бы не унесла, подумал он, мерно скача по лестнице впереди неё, через ступеньку.
Зосима: ой-ой родненький, не спеши. И ухватилась за его рукав.
Тогда уже спокойней, они пошли по величественным апартаментам огромнейшего нового ленинградского здания в центре города. Только зашли, Валя сразу кинулась к Зосе, стараясь по лицу прочесть результат такого, напряжённого по сути, собрания с крестьянами: довольны ли наши работники?
Но в волосах у той было даже две маленькие соломинки к удивлению. Это ещё как?
Все расселись, Зося быстро распаковала мешки - гора ватрушек, жареной рыбы, молоко в специальных баночках, мясо копчёное, мёда три банки пол-литровые...
У Вали от счастья аж просветлело в глазах: а я тут не знаю чем нашего Геракла кормить!
И сама первая кинулась на пирожки, крича с полным ртом своей секретарше в соседней комнатке: Феклуша, подь сюда скорей, а то я сейчас всё съем!
И жуя, залилась весёлым лёгким смехом. Но это было только началом - когда Зосима в ролях, пафосно, стоя перед столом у окна, как на сцене, вдохновенно изображая позы и ситуации, только что проходившего в посёлке, рассказала как там прошло собрание, то всех остальных, четверых, просто снесло смехом и Васильевичу пришлось нехотя, всё-таки, обхахатываясь, просто сползти на пол и там лечь во всю спину, благо места было много. Девчонки, все втроём, просто упали на стол животами и там подпрыгивали грудью вверх от каждой своей новой волны смеха.
К семи вечера резюме подвела Валя: ладно, пойдёмка мы все, товарищи, завтра навестим нашу ленинградскую материальную часть ОСОАВИАХИМА.

На другой день Валя, вместе с Васильевичем, Мари и Зосимой, прошлась по доступным ей всем военным и гражданским складам Ленинграда. Естественно, перед всем известным Героем страны, ну почти все, двери и ворота открылись.

Естественно, она действовала только во имя своего ОСОАВИАХИМА и только с личного разрешения генерал-майора Кобелева. Валя, руками Зоси, составила ведомость ресурсов для всех своих поселковых бойцов, которые можно было, без денег, получить со складов разной военной инфантерии и подчинения. В 10 машин, всё того же генерала Максимова, друга генерал-майора Кобелева, она с 13 июня, двое суток грузила всё, что смогла - всё что ей, по простоте душевной, отдали кладовщики. Один из складских не выдержал: ну вы прямь, как на войну, Валентина Степановна!
Она вздрогнула от «случайного попадания случайного товарища в самую суть происходящего», таща тюк, остановилась и громким голосом, с эхом, в помещении длинного склада с десятками работников-солдат, ответила, чтобы все её услышали: ну мы же ОСОАВИАХИМ, товарищ Стёпченко, мы не армия, оружие и боеприпасов у вас не просим.
Тот удивлённо: а что и это тоже вам надо?
Только 15 июня, под утро, караван машин с Валей во главе, тихо-тихо въехал в посёлок. По одной машине не спеша разгружались в ангаре 20-ью мужиками Вени. Потом все машины ушли и Валя без сил, села на стул в ангаре в объятия Зосимы и Фиммы. Веня губами сказал Фимме: Валю в баню и спать. Фимма кивнула и они вдвоём с Железякой, подняв Валюшечку под мышки, помалу унесли её на отдых.

Часть одиннадцатая: Артём Васильевич работает.

* * *

С 25 мая, с вечера, Васильевич, просто "орлом" кружил над выполнением всех девяти поручений поселкового военного совета, потому, что в тот же день, вечером из посёлка, забрал к себе свою чудо-невесту Мариюшку прямиком на свою холостяцкую квартиру. Потекли у него "золотейшие праздничные душевные дни" - всего 27-мь штук до 22 июня 1941 года. Глоток счастливой жизни для двоих душ.
Из Протокола №3 от 25 мая 1941 года.
Поручение №1: Зосима, Элла, Коля, Кудесница с 26-ого мая, вместе с Васильевичем и Мари, как он теперь её называл, в городе Ленинграде начали поиски базы под конезавод - взяли на заметку деревню Большая Охта на реке Большая Охта на восточной окраине Ленинграда. Сразу с сельским старостой наметили план по перевозу сюда конезавода.
Согласно Поручения №2: Васильевич подготовил Вале и Ломоносову 28-ого мая полёт с аэродрома ОСОАВИАХИМА в Ленинграде на У-2, для облёта на бреющей высоте, всего Волховского маршрута Ломоносова. Затем 30 мая Ломоносов, вместе с Веней, Фиммой, Кулибиным, Железякой проехали на лошадях этот маршрут до самого Волхова.
Согласно Поручения №3: под руководством Валентины, 2 июня, 11 человек военсовета, плюс из города Васильевич и Мари, забрали по дороге Колю с его Кудесницей, дружно поехали в город Волхов. Успешно нашли там себе место, вместе с местным градоначальником Пилипчуком под городскую базу ОСОАВИАХИМА, ссылаясь на то, что с председателем Центросовета, генерал-майором Кобелевым Павлом Прокофьевичем этот вопрос согласован, а бумага соответствующего от него из Москвы пока не прибыла. Этим местом оказалась старая городская водонапорная башня с двумя длинными пристройками-капонирами.
Согласно Поручения №4: Васильевич, узнал 4 июня количество и состояние гидросамолётов Ладожской военной флотилии. Установил прямую связь для командира по телефону с Валентиной Степановной Гризодубовой: гидросамолётов мало, они старые и плохие, честно говоря.
Согласно Поручения №5: Кулибин с 25 мая с семи утра, достаточно быстро делает лодки-телеги не меньше ста штук с вёслами. Но вёсла, Васильевич, отдельно, на профсоюзной водной спортбазе 200 пар (с запасом) получил, отвёз и отдал Кулибину в руки — тот просто подпрыгивал от счастья: а, мил человек, вот где же прочное дерево в лесу я достану под весло? А как и чем его потом «отлифонить и протифтонить», чтобы оно за зиму не сгнило? А сушить месяца два надо на солнце? А время у нас на всё это есть?
Согласно Поручения №6: Фимма, Железяка, Веня, Ломоносов, Кулибин проверили за неделю к 31 мая состояние всех 45 лошадок. На сто телег их не хватает.
Васильевич с 1 июня теперь всё-время ищет какой-нить бесхоз, а лучше конфискат, по лошадям. Но в области кони просто нарасхват.
Согласно Поручения №7: 10 июня успешно, на стальном тросе длиной в 500 метров Валя, Зосима, Веня, Ломоносов, Кулибин запускают дирижабль в небо. Ставят на него две рации, четыре малых телескопа слежения. Пулемёты для дирижабля Валя забрала с двадцатью коробками патронов только 23 июня со склада военкома Стёпченко.
(комментарий от автора - 22 сентября 1942 года в боевом журнале одной из немецких арт-батарей на юге Ленинграда было записано: «До второй половины дня дивизион четырьмя выстрелами обстрелял аэростат наблюдения противника. Уже после второго выстрела последовал ответный огонь по позиции второй батареи. В результате двух прямых попаданий взорваны 71 граната и 46 снарядов. Поврежден поворотный механизм третьего орудия, пять человек получили легкие и тяжелые ранения».)
Со своим поселковым дизель-генератором возиться не стали. Васильевич в Большую Охту нашёл более мощный, но бывший в употреблении. А в Волхов Валентина выписала, через Кобелева, из Москвы, совсем новенький, очень мощный, чтобы легко надувать дирижабль и весь свой новый волховский посёлок обеспечивать.
Согласно расчётов Васильевича, Валентина, Зосима, её помощницы Рютяй и Тютяй, готовились к пробному полёту на дирике на Волхов с грузами вдоль реки примерно 18 июня. Васильевич ещё не согласовал этот пробный полёт с Госавиацией.
Согласно Поручения №8: Фимма и Веня, постепенно, не спеша и не привлекая особого внимания, дали наказ семьям по избам упаковываться, под переезд завода в Ленинград в Большую Охту сначала бездетных семей, а на Волхов готовить всех рожениц с грудными ребёнками, как только Мамочки разродятся.
С 28 мая, ежедневно, Фиммой обновлялся журнал-реестр готовности выезда с проблемными вопросами по каждой из 27-ти семей посёлка. Фимма докладывала, через два дня на третий, по телефону об этом Васильевичу, а тот уже решал с Большой Охтой и Волховом вопросы размещения семей хоть в каком-нить жилье или чтобы были готовы брёвна под избы — сами сделаем, как говорила Фимма, но до дождей. А так и будет, подумал слышавший её разговор Веня, стоя у неё за спиной с Ломоносовым и Кулибиным. Ломоносов наверное, услышал его мысль и тревожно посмотрел ему в глаза. Веня, будто бы, не обратил на это внимания. Но был внутренне очень рад такому необычайному душевному пониманию с этим талантливым молодым человеком. На войне такое понимание его выручало несколько раз.
Согласно Поручения №9: Валя решила в субботу 21 июня 1941-ого собрать всех дачников, а их было на 27 финских домов с 15 июня, уже больше 100 человек, чтобы провести праздничную беседу, танцы, показать им кино.
Васильевич 18 июня передал ей личные дела по каждому дачнику-мужику и там военного и полезного ей было очень мало. Только те трое, которых Веня и так знал и со всех сил тоже готовил как мог.

И вот, наступила та самая, суббота 21 июня 1941 года в дачном посёлке Первомай.

Встреча с Валентиной Степановной Гризодубовой с 18-00 часов в полном разгаре - пришли все, и дачники, и Венины крестьянчики в гимнастёрках, как их называли сами дачники. Дополнительно украсили улицы фонарями и разноцветными гирляндами. В самом начале, видя столько заинтересованных, родных по духу, людей, Валя рассказала о себе, как с 1936 года она находится в рядах Красной Армии. Через год, в 1937-м году, на самолетах УТ-1, УТ-2 и АИР-12, она установила пять мировых авиационных рекордов высоты, скорости и дальности полета для женщин.
А 24-25 сентября 1938 года, в качестве командира экипажа на самолете АНТ-37 "Родина", вместе с летчицами Полиной Осипенко (второй пилот) и Мариной Расковой (штурман) совершила беспосадочный перелет из Москвы на Дальний Восток, установив мировой женский рекорд дальности полета: за 26 часов 29 минут они преодолели расстояние в 6450 км. За выполнение этого перелета и проявленный при этом мужество и героизм 2 ноября 1938 года Валентине было присвоено звание Героя Советского Союза.
После её выступления, часто прерываемого оглушительными аплодисментами, был показан короткий документальный фильм про лётчиков. Завершился этот последний для страны мирный вечер, весёлыми танцами под большой граммофон с самыми модными пластинками от Суроватого, который тут же, вместе с неузнаваемой никем, кроме Вени и Фиммы, своей счастливой жёнушки Мари, руководил аппаратом звуко-извержения, как смеясь говорила Валя.

Часть двенадцатая: Война?! У нас всё по плану. А у Вас?!

* * *

Утром по телефону, а в обед, и по радио, 22 июня, посёлок получил страшную весть о войне.
Всё резко, навсегда, поменялось, к чему Венина крестьянская Община, во главе с В.С.Гризодубовой, загодя и готовилась! Жаль, что только с 5 мая 1941 года. А не с мая, например, 1934-ого...
Слава Богу, думал Веня, смахивая слезу, со своей бородки, на полностью седой голове в 48 лет, этим ярким июньским солнечным днём, обнимая, поникшую к плечу Фимму, полностью поседевшую к своим 42-м годам, что мы хоть немного готовы к такой страшной беде!
Словно отвечая, Фимма кивнула головой, уткнувшись головой к нему в плечо и про себя подумала: теперь он меня спасает за то, что я его спасла в 1916-м от верной смерти. Обняла его двумя руками под мышки за спину, и тоскливо прижалась грудью к груди. Потом посмотрела на него с глубоким уважением: если честно, Вень, так мы с 1934 года готовились к этому страшному дню - нас жизнь тюрьмами отпрессовала.
Веня, удивлённый её словами, взял за плечи и взглянул в глаза, ничего не сказав, только согласно закивал головой.
Фимма: мы сильные, мы стальные, мы настоящие Сталинцы, а не он...
Да, в посёлке, с одной стороны стояли избы-срубы Вени, а с другой стороны, 27 домов дачников горисполкома. И то, что творилось с обеда на дачах, и то как жила коммуна Вени — это были настолько два разных мира, что на вечер начался конфликт. 27 семей не имело транспорта, но хотело вывезти с дач даже шкафы и кровати. Кое-кто уже подкапывал новенькие железные ворота, поставленные всем исполкомом, и стаскивал новые красные огнетушители в свою кубышечку.
Веня, понял, беда! И в первые в Общине прозвучала его команда: Вружьё!

В начале мужики и Мамашечки заметались, но потом перед домом Вени, вдоль дороги вывели 45 коней. Сначала на них сели все 28 мужиков с Веней, все с винтовками и патронташами. Потом добавили 7 подростков 16-18 лет с топорами и палицами. Потом уже сели на оставшихся 10 лошадок Фимма, Железяка и восемь молодых женщин с охотничьими двухстволками. Все наездники были в патронташах, даже подростки. С дач шла кричащая, гневная группа горожан-питерцев, персон сорок с палками, дрынами, двухстволками, грозно крича: немедленно везите нас в Ленинград! Мы требуем! Немедленно выполняйте!
Но, вдруг, из-за угла крайней Вениной избы, на них колонной, по пять всадников в линию, вышел конный «взвод» Вени в 45 своих крестьянских всадников.
Сам он ехал впереди, с двумя поднятыми винтовками вверх и начал тут же стрелять вверх, дал подряд с десяток выстрелов. Дачники остановились, замерли, передние даже присели на землю. Человек десять задних, в страхе, разбежались по своим домам-дачам. Веня, слез с коня, подбежала Фимма, он ей отдал свою вторую винтовку, у него на ремне было ещё два револьвера. Остановил всю свою конную колонну сзади себя, прямо на этой улице к дачам.
А сам подошёл вплотную ко всем севшим, ноги у них от страха подкосились, на траву двадцати восьми дачникам интеллигентного вида, в городских одеждах, крайне возбуждённых, но без сильно холодного и без сильно горячего оружия. Подойдя к ним, он повернулся к Фимме: позвони немедленно Валентине Степановне Гризодубовой, скажи, что у гражданских дачников началась большая психическая паника, требуют срочного вывоза их в город.
Фимма тут же стрелой, метнулась в лазарет к городскому телефону.
Веня снял разряженную винтовку с плеча, поставил дулом в нос правого сапога: граждане, в связи с наступлением военного времени, я как комендант данного посёлка, убедительно прошу вас сохранять спокойствие. Никто о вас не забыл. Все вы будете своевременно вывезены в Ленинград, но в военное наступившее на нас время, без личного разрешения Героя Советского Союза, полковника Гризодубовой, нашего с вами Командира, я не уполномочен проводить с личным составом посёлка никакие свои самовольные действия. А тем более полномасштабную эвакуацию с демонтажом железных ворот и выносом пожарного оборудования. Вы сами хоть представляете с каким гневом она об этом узнает и что вам за эту вашу беспредельшину грозит в военное время?
Женщина лет сорока, достаточно умного вида, не удержавшись спросила: патроны у вас боевые?
Все остальные вздрогнули, но её вопрос был очень метким.
Веня: да, я готовился к этой войне!
Прибежала запыхавшаяся Фимма с его винтовкой, охотничьим ружьём и тоже с двумя револьверами на широком армейском ремне. Веня снял с её плеча свою вторую: ну что?
Фимма: ординарец Суроватого у телефона — мне сообщил, что наши командиры все в штабе ЛВО (Ленинградского военного округа) на большом военном совещании, а к 20-00 часов должны приехать прямо к нам в посёлок.
Веня повернулся лицом к дачникам, а к ним, уже тихонько, подошли ещё человек пятнадцать, увидев что Веня спокойно разговаривает, а 43-ри его военных всадника, метрах в десяти, спокойно стоят колонной, переминаясь своими лошадьми с ноги на ногу.
Веня: граждане, как вы только что все (собралось вокруг него тоже 43 дачника) слышали, к 20-00 часов сюда обязательно прибудет военный руководитель посёлка, полковник, Герой Советского Союза Валентина Степановна Гризодубова, вместе с полковником НКВД товарищем Суроватым Артёмом Васильевичем. И вы все будете эвакуированы ночью в Ленинград. Но я убедительно прошу вас - срочно вернуть на места все красные огнетушители и вкопать обратно все семь железных ворот, которые вы, зачем-то, в спешке выкопали!
Та же женщина лет сорока: Вениамин Филиппович, товарищ комендант, разрешите воспользоваться телефоном лазарета и сообщить близким о своём состоянии?
Веня: обязательно! Как вас зовут ?
Она: Тамара Васильевна.
Веня: я назначаю Тамару Васильевну старшей над всеми вами, товарищи дачники. Тамара, прошу вас составьте списки пофамильно, особенно количество и возраст детей, количество вывозимого семейного имущества. Садитесь у телефонного аппарата вместе Алефтиной Ивановной Топоренко (Железяка), постройте всех желающих звонить в очередь и записывайте их домашние номера, а также, кратко, итоги: будут их вывозить своим транспортом из города или нам надо вывозить их своим. Потом мне доложите в любое время ночи.
Веня: Железяка ко мне!
Она быстро спрыгнула с коня и подбежала к Вене.
Веня: отдай патронташ и ружье Фимме. Вот Тамара Васильевна, старшая по дачникам. Помогаешь ей до утра, потом тебя сменим.
Железяка повела Тамару к лазарету, за ней, гуськом, пошли все остальные дачники.
Было 14-50 часов, время обеда 22 июня 1941 года, которого, в таких критических обстоятельствах, у Вени не случилось.
Первая волна войны на посёлок — паника — была мужественно отражена отрядом Вени. Посёлок не раскололся на две враждующих группы, с применением кровавого насилия друг против друга, а внезапно для дачников, стал одним рабочим органом. Веня с Фиммой спокойно отошли к колонне всадников в сорок два человека.
Лошадь Железяки была свободна, но сзади колонны стояли, ещё несколько своих общинников, вооружённых кто чем попало.
Веня смотря на них, широко улыбнулся: ну что мои товарищи, бравые солдаты!
Дадим немцам жару! Колонна дружно крикнула троекратное ура — медлившие за Тамарой и Железякой, гуськом дачники, тут же, просто кучей, умчались в лазарет, потом, тревожно, выглядывая в окна. Но всё было спокойно и чинно.

Веня: вот видите как оно случилось — нежданно и негаданно. По моей чёткой команде: "Вружьё!" Но вы все, просто молодцы, проявили прекрасную дисциплину и выдержку. И теперь дачники, поджав хвосты, сидят в лазарете. Там их лечит телефоном Железяка.
Народ с удовольствием оценил эту шутку-прибаутку и посмеялся - грозовые тучи внутри людей прошли.
Веня подозвал парнишку, лет шестнадцати, к себе из группы пеших помощников: из ружья стрелял?
Парниша: ещё как, с отцом!
Тут Веня заметил и его отца Петра, на коне, во второй шеренге, тот заволновался. Отдал парнишке двухстволку Железяки и её патронташ и показал ему на коня: садись, он твой. А ты, Пётр, поставь его рядом с собой в шеренге!
Пётр с удовольствием закивал головой.
Веня: сейчас наш план такой. Из оставшихся пеших женщин и детей малых, должно быть 35-ть душ, девять рожениц по избам не считаю, вы, сорок три всадника, кавалерия, остаётесь на хоздворе. Варим там себе ужин.
Восемь молодых парней на лошадях и Пётр с сыном с ружьями, объезжайте аллюром в линию, с дистанцией, по пять метров, вокруг посёлка, внимательно всё осматривайте, сразу мне сообщайте подозрительное. Первой десяткой командует Кулибин.
Второй десяткой командует Кантемирович. В третьей десятке Пальчикова шесть мужиков и четверо девушек. Четвёртая десятка резервная Петра и девятерых его молодых парней.
Веня повернулся к Фимме: по коням.
Вдвоём во главе тридцати трёх всадников, колонной, в шеренге по пять лошадок, начали объезжать все 27 дачных домов. Многие семьи сидели, внутри дворов или на крыльце. Но с лошадей их было видно. Да, народу было много. Всего Веня насчитал 115 человек с детьми от мала до велика. В каждом дворе был свой хозяин с хозяйкой, иногда с братьями, племянниками и взрослыми сыновьями. Только три двора были Братскими, там где с 1940 года Веня имел трёх своих поверенных бывших военных, братушек. С ними он дольше всего задерживался для разговора — их помощь была ему нужна. В остальные дворы, он подъезжал всем отрядом и, с лошади, через заборы, заводил разговор, успокаивая и выслушивая жалобы. Все дворы послали своих звонарей на телефон лазарета, поэтому особого накала страстей не было. Но смотрели исподлобья — сила за спиной у Вени была слишком внушительна — 34 вооружённых, хорошо организованных всадников. Веня выискал наиболее сложные дворы — в одном было пятеро детей, в двух других по четыре и в одном трое, мелочь пузатая, подумал Веня, улыбнувшись. Вдруг Фимма его одёрнула за рукав: а где Зося?
Веня аж вздрогнул: а в самом-то деле? Уехала она, по быстрому, с Валей, Мариюшкой и Васильевичем на их виллисе в 11-00 часов, ещё до обеда. А сейчас уже было 17-00.
Фимма, как предвидела, из лесу, по щебнёвой дороге с автотрассы, в посёлок начали въезжать три автобуса и четверо грузовиков. Все облегчённо вздохнули. Конечно, во главе их Зосима в военной форме с наганом под ремень. Веня пришпорил коня, за ним все его всадники помчались рысью к ней навстречу.
Увидев на улице 35 всадников во главе с Веней, скачущих к ней, Зосима, вышедшая из автобуса, с удовольствием, заправляя ремень, пошатала головой в стороны: ничоси, а он уже воюет! Ого-ого, какой ты молодец, мой Архимедушка!
Веня подскочив, быстро спешился, подбежал к Зосиме: Зося, боже мой, как мы тебя ждали!
Зосима, смеясь: всех немцев в округе словили?
Веня нахмурившись: тут у нас дачники запаниковали, а их аж 115 душ. Представляешь какой мордобой был бы?
Зосима, резко нахмурившись: что делать?
Из лазарета уже бежала навстречу к Зосиме, старшая дачников Тамара Васильевна с Железякой, за ней весь актив «бунтовщиков» в сорок душ.
Тамара Васильевна остановившись: ох, моя дорогая Зосенька, как вы вовремя!
Зосима: начинаем погрузку!
Веня ей: там в одном доме пятеро детей, в двух других по четыре, и в одном трое. Остальных позже.
Зосима к Тамаре Васильевне: ну вы тут не баловались? Законы военного времени соблюдали?
Тамара, сильно смутившись, глядя на Веню: да вот, слава Богу, трезвый человек с ружьями нашёлся, народ и затих.
Веня посмотрел на кучку совсем «похорошевших» бунтарей: граждане, разойтись по своим домам. Начинается организованная эвакуация под руководством Зосимы Петровны.
«Бунтовщики» со всех ног побежали к своим домам.
Веня вслед им крикнул, сложив рупором ладони: все семь ворот на место поставить и все пожарные огнетушители установить на свои места возле домов!
Зосима с интересом оглянулась на него после этой фразы.
Он улыбаясь: а ты думала! Дачники у нас хазяйновитые, ни чета нам, дуракам грешным!
И громко, чисто нервно, рассмеялся. Первый бой его второй войны он выиграл без жертв своих солдат, вчистую!
Старый солдат знает толк в новой войне!
Посмотрел, оглянувшись, на Фимму: по десятке бойцов за стол в раз, покормите нас 50 душ солдатских.
Фимма свистнула Железяку и они ушли на хоздвор, где уже вовсю варилось и кипелось. Веня снова сел на коня, взял под узцы коня Фиммы. Повернул своего чёрного фриза лицом к 33-м свои конным бойцам и громко скомандовал: до полного отъезда 115 дачников и проверки территории все вы на военном положении. Надо защитить наш посёлок от этих дураков, а то ещё, напоследок, ночью подожгут наши избы. Знаю я такую сволочь. Сейчас приём пищи по десять человек зараз.

На хоздворе всадников уже ждали Мамочки. Веня благодарно кивнул Фимме за обед-ужин. Сильно повечерело возле густого леса. Веня сказал Кулибину, сидевшему напротив, за большим общим столом хоздвора под навесом и с удовольствием уплетавшего уху и картошку, запивая молоком: Семёныч, поешь и сменишь нашу десятку конных часовых Петра с сыном вокруг посёлка сюда на ужин. Я буду их тут ждать.
Справа от Вени кушал Ломоносов: а ты, наверное, собирайся в Марьино к старосте, узнай, что они думают по своей эвакуации?
Ломоносов кивнул головой, допил молоко и с его белой полоской на верхней губе, сглотнув и вздохнув довольный, сказал тихо Вене в ответ: я вчерась утром рано был у него. Спрашивал. Ну там плохо дело.
Веня понял, взял его за плечо: пошли отойдём.
Они отошли к въездным воротам большого поселкового хозяйственного двора, мимо туда сюда ходили-бегали все подряд,
и солдатики-крестьянчики, и бабоньки-поваришечки, и детишки. Веня, то и дело, быстро касался малых ладонью, по кудрявым головам, улыбаясь, те только хихикали и убегали к мамкам.
Ломоносов: не хочет он никуда уходить и защищать «суветску власть» не будет.
Веня очень удивился: это как понимать?
Ломоносов: ну помнишь, крестьянское Тамбовское восстание 1920-1921 годов? Меня правда тогда и в помине не было. А вот ты должен помнить.
Веня: не очень сильно, что-то помню, после ранения я тогда был.
Ломоносов: так вот наш староста оттуда. И там у него полегла вся родня. Очень много человек. Он говорит, что только детей у него в семье было шестеро. Сгорели в избе заживо, благодаря жгунам-большевикам. Ну вообщем, ты понял, у него есть чего резкого сказать «суветам».
Веня сам имел длинную петицию «суветам» по своей семье: и что теперь нам с ним делать?
Ломоносов: я лично его позицию, устаревшую, отвергаю, ни к селу она, теперь всем нам, ни к городу. Но в разговоре промолчал вчера. Зато молодёжь Марьинская меня обступила и я провёл тихую сходку на восемь человек, так они за нас, а не за старосту.
Веня: не, так не пойдёт. Он мне должен по гроб жизни. Завтра, после дачников, едем вдвоём к нему. Никому не говори.
Ломоносов быстро ушёл.
Фимма издалека наблюдала за их разговором и потому, как после него, Веня встряхнулся и пошире расправил плечи, поняла, есть значительная проблема. А на хоздвор уже влетала Петровская десятка молодцов-охранников.
Привязали все лошади к длинному бревну у ворот.
И во главе с Петром, бойким шагом на доклад: товарищ комендант, за время дежурства с 14-00 до 18-30 часов угроз посёлку не обнаружено. Пётр отлично, по-фронтовому, доложил. Веня принял под козырёк по стойке смирно.
Как раз вся первая десятка Кулибина, ужин закончила и Фимины бабоньки быстро смели со стола пользованную посуду с крошками и начали стелить новую порцию на десятерых родненьких солдатиков.
Веня скомандовал: отделение к принятию пищи приступить!
Молодёжь с восторгом, вдыхая вкусный запах из двух котлов, бросилась вся за стол, а во главе, с угла стола сели, Пётр с сыном. Веня теперь посмотрел на ворота, Кулибина и Ломоносова, их ещё одну десятку. Все, сидя на лошадях, готовы к бою.
Веня Кулибину как старшему: Семёныч, сейчас стемнело, началась погрузка дачников, кабы чиво эти наши глупые граждане не подожгли случаем, рысью вокруг всего посёлка с нашими домами тоже, покружитесь так, пока всех их не вывезем, к утру наверное, аж 115 душ. Вторая десятка, во главе с Кантемировичем, вас сменит в 24-00 часов. А их сменит третья десятка Пальчикова мельника, в 4-00 утра. Давайте этих дачников-бузотёров выпроводим. А потом спокойно сами дух и переведём.
Кулибин и Ломоносов, в ответ, бодро кивнули головами и на лошадях, ведя за собой остальных, перепоясанные винтовками и патронташами, ушли рысью в огороды за своими избами и дальше, вниз по склону, к полю, и направо к дачным огородам.
Третья десятка Пальчикова, с момента начала посадки дачников по машинам, охраняла Зосиму. Вторая десятка кузнеца Кантемировича, пропустив десятку Петра мальцов пошамать, стояли строем у ворот хоздвора, смотря во все стороны — в лесу темнеет быстро, хоть и июнь. На полной боевой готовности, тоже все с винтовками, охотники, и в полных патронташах.
А мальцы, как воробьишки, поклевали ужин и побёгли все к лошадям. Только Пётр с сыном торжественно и чинно хорошо подъели и молочком свеженьким запили всласть. Пётр вытер бороду и крякнул от жизненного счастья-радости. У сына крякнуть не получилось, только какой-то «карк».
Фимма сердито, но со скрываемой улыбкой: ну кто так на войне ест, вот баламуты! Следующий приём пищи будет только завтра утром в шесть утра!
Бабоньки второй раз смахнули всё использованное со стола. Было уже 19-20 часов тёплого июньского вечера.
Петровцы построились, Веня попросил их встать шеренгой у лошадей.
Он подошёл, осмотрел каждого из девяти, кроме Петра, поправил патронташи. У всех, откуда-то, уже были отцовские охотничьи ружья. Он с удовольствием осмотрел готовность оружия. Некоторые были не очень. Веня крикнул Железяку.
Железяка: слушаю, товарищ комендант…
Веня: Пётр сейчас сходит домой поспит до 24-00 часов, по хозяйству там, чего сделает.
А ты, Жель, приведи в порядок этих стрелков — все ружья, вон там в поле, установить мишеньки, и каждый из них (Веня тыкнул по ним пальцем) должен сделать по 10 выстрелов с двадцати шагов. За одно почистить ружья, смазать, ну ты сама знаешь. Сколько у тебя есть ножей готовых?
Железяка усмехнулась, думала что Веня не знает про её «мужское моряцкое» увлечение кидать настоящие железные ножи по мишенькам: моих личных шесть, ещё с Кантемировичем-кузнецом (которому накрутил «ус» Кулибин после военсовета 21 мая) мы приготовили сорок три.
Веня: каждому малому по два ножа выдашь и научишь кидать на десять шагов. Пусть сами сделают под них портупею. И носят под рубашкой, не на виду. И начинай их тренировать…
Железяка перебивая: ...это только Кантемирович может им руку поставить…
Веня, перебивая её: нет. Он теперь командир боевого отделения. Инструктором обучать молодёжь теперь у нас будешь ты. Давай приступай. Всё ясно?!
Веня повернулся к Петру: свободен до 24-00 часов, выспись. Ночь будет трудная.
В этот момент мимо избы Вени, склада, лазарета, хоздвора, пожарного ангара поехала первая эвакуационная партия дачников: три автобуса полные шестью семьями с 18-ью детьми. Отцы в четырёх грузовиках с имуществом сзади. Зосима с отрядом-десяткой мельника Пальчикова готовила следующую партию на вывоз. И заодно наводила порядок — никакие горисполкомовские вещи или предметы с дач, вывезти, она не дала, только личный инвентарь.
Самуил Лимбитович Марш из дачи №15 (все дачи были строго по номерам с первой по двадцать седьмую) категорически настаивал на вывозе шкафа, дивана, стола, трёх кресел, громко на всю улицу, утверждая, что это его личные вещи, купленные за свои кровные деньги.
Зосима закипела ещё в 17-30, когда увидела семь выкопанных железных ворот, которые обратно дачники сами вкопать уже не могли. Десятка Пальчикова быстро восстановила ворота на место. Глупая история была и с восстановлением девяти красных огнетушителей. А теперь этот дотошный Самуилович, в 19-30, просто «жёг её поедом» своими картавками.
Её сильного, но не гибкого, характера, на его стариковскую педантичность, физически не хватало. Прискакал на крики Веня с двумя ружьями накрест за спиной. Увидел красную Зосю, автоматически гладившую ладонью свою правую кобуру с наганом, понял, надо родненькую Зосю выручать.
В 19-30 подошла вторая десятка Кантемировича менять десятку Пальчикова на ужин.
Веня остановил Пальчикова: с ужина привези Самуилу одну нашу телегу-лодочку из под навеса. А сами до 4-00 утра отдыхаете. Потом смените Кантемировича в конном оцеплении посёлка.
И вся боевая крестьянская десятка бодро ускакала на ужин. Самуилович стоял рядом и всё слышал, пожал благодарно руку Вене. Веня ему наморщившись: эк, не спешите, товарищ. А кто телегой управлять будет, а кто её обратно к нам отвезёт?
Самуилович: телегой управлять буду я, обратно отвезёт её в посёлок ваш конюх, вот вам двадцать рублей. Закроем проблему?
Вени от неожиданности оторопел, вспоминая у кого из общинников в полном порядке документы на такую всенощную поездку к Ленинграду, а потом обратно в военное время. И тут спасителем в посёлок заезжает медицинская машина нашего Коли-санитара, с Эллой, с Тютей, Рутей и Колиной Матрёной-Кудесницей. Веня, от радости, только руки развёл, с улыбкой посмотрел на Самуила: дорогуша, таки боженька вас слышит. Вы в шоколаде.
Первый автопоезд вернулся, естественно, только в 23-30 часов, уже ночью. Семеро водителей были уставшими. Веня мигнул Фимме и все семеро получили, и помывку в пруду, и скромный, но сытный ужин с рыбой и с молоком. Довольные, они теперь уже быстро, погрузили сразу девять семей и главное, сзади колонны пристроились пять телег Коли, Эллы, Тюти, Рути и Матрёны с домашней мебелью семей дачников. Второй автопоезд, уже 23 июня 1941 года, около половины первого ночи, ушёл на Ленинград самоходом. Из 27-ми семей осталось эвакуировать только 11-ть. Буря спала в явный штиль.
Зосима устала, но виду не подавала. Рядом была Фимма на лошади, а десятку Кантемировича сменили Кулибинцы, а он ушёл своей десяткой вместо них в оцепление. Ситуацию очень облегчало, что три центральные улицы посёлка были залиты светом уличных фонарей от своего дизель-генератора. Пальчиковцы, все десять, спали по избам до 4-х утра. Пётр в 24-00 подъехал на своей лошади к Вене, Фимме, Зосиме, Кулибину, Ломоносову и ещё восьмерым всадникам. Железяка у себя тоже спала, настрелявшись с мальцами в поле из ружей. И научив их броскам ножей, с выдачей каждому по два, к их дикому восторгу! Какая радость у детей - боевые моряцкие ножи в войну! Ура!
Стрельба мальцов в поле, с 20-00 до 22-00 часов, очень дисциплинировала поселковую ситуацию. И Тамара Васильевна тихо подошла к Вене, она решила уезжать с семьёй самой последней и мягко спросила указывая на залпы в поле: это действительно надо или чтобы мы побыстрее собирались с дач??
Веня улыбнулся ей, сидя на тёплой лошади: дорогая наша Тамара, это наши девять подростков старше 16 лет, наша четвёртая десятка всадников, которая ни разу ещё не стреляла из своих охотничьих отцовских ружей по десять зарядов сряду. Теперь, все они в нашем боевом строю. Мы проверяем готовность их ружей. Мы учим молодёжь защищать Родину!
Мы отлаживаем их десятку, как первичное военное соединение, в котором им придётся всю войну прослужить вместе.
Тамара: мне дети сказали, что ими командует молодая женщина.
Веня: да, это одна из самых лучших в нашем подразделении представителей молодёжи, ваша бывшая помощница на звонках.
Тамара: она?! Они ещё потом и ножи кидали в стену сарая.
Веня: да, каждому из них мы выдали сегодня по два боевых моряцких ножа.
Тамара: детям? Боевые ножи, как у матросов?
Веня: нет, это у вас все дети, даже в двадцать один год. А у нас пятнадцатилетний парень ходит зимой с отцом в лес на кабанов. Какой же он ребёнок! Он, и вас, и меня от кабана сможет защитить, а от немцев, тем более.
Как говорила в таких случаях Фимма, у Тамары «сорвало» напряжением ума, всю её худенькую крышу и та, легко улетела вдаль. Веня, в этом разговоре, сказал слово «подразделение» с особой гордостью, что у него, в первый же день, этой, второй для него, по жизни, войны, под личным командованием есть целое военное формирование из 4-х отделений, а это даже больше пехотного взвода:
1- отделение плотника Кулибина в 10 всадников, все мужики с винтовками и патронташами;
2- отделение кузнеца Кантемировича, 10 мужиков с винтовками и патронташами;
3- отделение мельника Пальчикова, тоже в 10 всадников, из них четверо семей, мужики со своими молодыми бездетными бабами, но тоже все с винтовками и патронташами;
4- отделение Петра, резервное и подростковое, но в 10 всадников, один мужик и девятеро подростков с одной винтовкой, 9 ружьями и по два боевых ножа у каждого молодого бойца.
Плюс к этому составу, он, Фимма, Железяка. Итого 43 бойца. А оставалось гражданских, не строевых, ещё 44 человека. Из которых: 9 рожениц на сносях, плюс к ним 14 Мамок и 21 ребёнок до 15 лет каждый.
Получалось 43-ри солдата на 44-х гражданских лица. Не армейское соотношение, подумал про себя Веня, а вот-вот, все девять рожениц, как выдадут нам свою красивую чудо-продукцию! Тогда вообще 43-ри солдата против 53-х не солдат будет. Исходя из чего, ситуация могла в любой момент превратиться в негативную и даже остро негативную. Но, зато под навесом стояли готовые 98 повозок-лодок с четырьмя отличными заводскими вёслами каждая.
Висел в небе над лесом надутый отремонтированный дирижабль под посадку двух бойцов с двумя пулемётами и с четырьмя дальнозоркими трубами кругового обзора. И в посёлке домов было уже не тридцать дворов, как в 1937 году. А жилых только 54 дома. Плюс хозяйственных построек было шесть. Отдельная нумерация от дач была у Вениных изб, тоже с первой по двадцать седьмую. Двадцать восьмой номер у лазарета был прибит железной табличкой ко входу. 29-й номер - у пожарного ангара, 30-й - у склада, 31-й - у хоздвора, 32-й - у бани, 33-й номер был у Вениной избы, 34-м номером был большой ангар для дирижабля, стоявший дальше по просеке, в лесу в стороне от общей поселковой дороги.
Только в 23-00 часа дозвонилась до посёлка Валентина Степановна — Зосима стрелой в лазарет.
Валентина очень уставшим голосом: как вы там, мои орёлики?
Зосима: эвакуированы двумя автопоездами 16 семей, осталось одиннадцать.
Валя: и как они?
Зосима тоже уставшим голосом: да паникёры, итить через бревно, устроили мне тут бунт, но Веня их прижал к ногтю.
Валя, тихо смеясь: жертв нет с обеих сторон?
Зосима: да нет, что ты, но он боевых патронов в воздух пальнул для острастки.
Валя: так что теперь?
Зосима: да поскорей бы выкинуть этих одиннадцать, а то на третий автопоезд, машины и пять телег приедут только к утру, а эти горемычные маются, Веня боится, что подожгут что нить, ну как бы невзначай.
Валя задумалась: ладно. Жди щас перезвоню тебе.
Валя набрала не спавшего автомобильного генерала-друга Максимова, который уже трижды её выручал. Тот сразу дал восемь машин, сильно расстроенный началом войны: Валечка, только ты одна у нас тут делом занимаешься, а эти тупые долбо-дятлы ничего не приготовили на войну. Бери моих восемь машин на сутки.
Валя, стоявшему рядом Суроватому: заедь к нему в часть, бери восемь машин и сразу в посёлок. Вывези там осталось 11 семей паникёров-дачников. Как только в Ленинград дачников свезёшь, машины собери в одно место и приедь за мной. Поедем к Стёпченко брать всё, что нам нужно для войны — хоть немного людей спасём.

Валя была сильно расстроена тем, что с 12-00 часов 22 июня они с Суроватым просидели в переполненном офицерами штабе ЛВО, а командующего округом так и не было. И связи с ним не было. Начштаба имитировал его активные поиски, но смотреть на это было тошно и мерзко.
Хорошо, что посёлку могу помочь, подумала она с облегчением — первый день войны не зря у меня пройдёт. Суроватый стрелой помчался на своём военном американском виллисе в войсковую часть к Валиному генералу-другу Максимову.
Валя позвонила снова в посёлок: Зось, к тебе едет Суроватый и восемь грузовиков, запакуй всех дачников нафиг.
Зося обрадованно: будет всё хорошо сделано, товарищ полковник!
Валя села на диван в своей приёмной возле телефона и тут же задремала. Зашла её помощница Ефросинья, принесла подушку и покрывальце. Сильными руками переложила Валю спать на диван, сняла сапоги, укрыла и ушла к себе. Этой ночью мало кто спал в стране. Особенно на границе. Но были уставшие от перенапряжения люди, готовившиеся к худшему, которые просто не могли не спать, так устали от тяжелейшей дневной работы - ожидания.

Всё, к чему они в посёлке готовились, всего лишь полтора месяца подряд, вдруг, исполнилось. И, теперь, даже полковник Суроватый, вчера ещё, утром 22 июня, наслаждавшийся жизнью и не желавший даже думать про войну. Сегодня он с обеда, был как струна и пару раз Валя просто резким движением за руку прятала его за собой от идиотов разного ранга, которых он мог снести одним своим щелчком сапога. Теперь их органически переносить было не возможно — тысячи людей гибли каждую секунду на границе из-за этого погонистого «помёта».
Суроватый, пока они сидели в ожидании, в штабе ЛВО с 12-00 до 22-00 часов, приносил ей из особого отдела штаба, распечатки получаемых со всей страны телетайпом мрачных сообщений о бомбардировке десятков советских городов, аэродромов, воинских частей, десятках тысяч наших человеческих жертв или может уже сотнях тысяч.

Суроватый колонной в восемь военных грузовиков заехал в 1-15 часов ночи, 23 июня, в посёлок, и сразу все проснулись. Васильевич довольный, видя всеобщую радость, вышел из своего виллиса. А к нему уже шли обниматься Зосима, Веня, Фимма. Он им отдал честь и в ней было такое огромное уважение, что Веня с Фиммой переглянулись: значит всё очень плохо, подумал Веня, очень...
Зосима тут же расставила машины по дворам — все пожитки уже были на улице, люди проснулись и начали быстро грузиться. Солдаты-водители хорошо им помогали. Буквально за минуты грузили одних за другими.
Фимма первая, вплотную, подошла к Артёму Васильевичу, взяла двумя руками за его правую большую ладонь Геркулеса:
как там наша родненькая Валечка? Васильевич поднял подбородок, чуть повернулся в сторону и у него, вдруг, накотила, но не проронилась, слеза в левом глазу. Он судорожно сглотнул, два раза глубоко вздохнул и потом только, когда и Веня подойдя вплотную, прикрыл его от ненужных взглядов сказал: мы очень расстроены ... в смысле она очень расстроена...
всё, о чём вы предупреждали, сбылось и даже хуже и во много больше раз ... немцы бомбили Киев, Минск, Севастополь, Одессу, Ригу, Каунас, Кронштад, а в Финском заливе сбросили десятки мин, взорвалось пока одно гражданское судно…
с целыми армиями на границе вообще нет никакой связи… паника, неразбериха, сущий ад … командующего ЛВО больше суток нет в Ленинграде, говорят он в запое…
Фимма остановила его взяв за плечи: что решила Валя?
Васильевич внутренне подсобрался, опять глубоко вздохнул всей грудью два раза: сейчас отвезём дачников, снимем с вас проблему и потом этими же машинами едем за оружием на склады, берём всё, что только сможем и везём к вам.
Веня вздохнув с облегчением: молодцы! всё понятно! Ждём вас с нетерпением!
Обнял крепко-крепко Васильевича, потом и Фимма тоже его обняла: ты у нас большой молодец! Спасибо, что ты есть! Ты с нами теперь, навсегда!
От этих простейших слов у Васильевича, вдруг, отлегло с души за весь этот страшный день. Это как могло такое быть, подумал он, привыкший всегда чётко контролировать своё состояние, по-секундно, по-вздошно.
К 2-30 часам ночи 23 июня, все дачники, погруженные на восемь машин третьего подряд автопоезда, под руководством Суроватого на вилисе, были успешно и без проблем вывезены из посёлка Первомай в Ленинград. Их молча провожали на краю посёлка восемнадцать всадников с ружьями. Два мира не столкнулись. Защитники и подзащитные. А мирно разошлись по своим берегам: кто в Ленинград, думая, что там будет безопасно. А кто-то, малым числом, остался на этом рубеже.

Часть тринадцатая: второй день войны, 23 июня 1941 года.

* * *

Это был день Валиной Ярости. Вместе с Суроватым на вилисе, с восемью военными грузовиками и 11 солдатиками, они заехали к Стёпченко, к тому самому майскому знакомому, на его большой военный склад. Но теперь она брала всё — четыре пулемёта, тридцать ящиков пулемётных патронов, винтовок 60 штук, 1000 винтовочных патронов в коробках, биноклей 60 штук, и много остального, чисто военного обмундирования. Все восемь машин, с горкой, под брезент, были битком загружены. Ведомость она подписала перед трясущимся Стёпченко с громкими возгласами: и это на войну, и это на войну… Себе взяла копию с мокрой печатью и передала Суроватому, тот её сразу в свой импортный кожаный портфель, который он теперь носил через плечо на широком перекидном ремне.
Для отвода глаз, поехали с начала к её другу-генералу автомобилисту Максимову. Увидев гружённые под завязку машины, он всё понял. Поменял всех восьмерых водителей на свежих, выспавшихся солдат. А всего у него стояло у штаба ещё штук двадцать готовых к немедленному выезду машин. На плацу перед своей восьмёркой его машин, она взяла его за левое плечо, смотря глаза в глаза: Максимыч, дай всё что тебе не нужно, списанное.
Максимов усмехнулся: да тут всё списанное, начиная с генералов…
Валя: а что Попкова, командира округа, так и не нашли сегодня?
Максимов наклонив голову, отрицательно покачал из стороны в сторону, содрогаясь в ярости: ты представляешь? Это кошмар просто! Идиоты! Дезертиры! Скоты!
Он дал ещё две машины, в них сложили термосы, котелки, нижнее бельё, полотенца и другую военную утварь, списанную ещё три года назад, но рука доблестного кавалериста гражданской войны, генерала Максимова не поднималась всё это исправное и новое уничтожать. Теперь он с лёгкой душой передал всё это в её надёжные женские руки настоящего Героя всей страны. На прощанье крепко обнял и на ушко ей сказал: спасибо, Дочка, ты такой молодец, я горжусь тобой от всего сердца.
Дал ей в сопровождение четырёх мотоциклистов, два мотоцикла приказал солдатам оставить у неё на базе.
И в 20-00 часов 23 июня, Валя с Суроватым, на открытом виллисе, в полковничьих синих формах, в сопровождении двух мотоциклов спереди, и двух сзади, отправились в посёлок, окольными путями. мимо Ленинграда. Прибыли спокойным ходом около 23-00 часов и начали там разгрузку. Пока народ снимал с машин всё военное, Валя, Суроватый, Зосима, Веня и Фимма стояли полукругом в стороне. Рядом, на выдвижных скобах, стояли два мотоцикла, подаренных генералом.
Валя, чуть отряхнувшись от такой бурной операции дня, подошла сначала к Вене: ну что, мой дорогой Дед Архимед-Первомай, спасибо! Обняла со всей силы. Потом Фиму и Зосиму тоже.
Фимма к ней с вопросом: солдатиков покормить?
Валя от удовольствия: обязательно! И моему другу Генералу Максимову подарков насыпьте - пирожки домашние он очень любит.
Валя, Веня и Суроватый пошли в лазарет. Там уже накрывали им стол. Через час, все четырнадцать солдат с шести машин и двух мотоциклов, с удовольствием стучали ложками по алюминиевым тарелкам с рыбой и картошкой, пили по две кружки молока подряд. Фимма только подливала. А к 3-00 часам утра, уже 24 июня 1941 года, довольные уехали, сложив два оставшихся мотоцикла в кузов, последней в колонне, военной машины генерала Максимова.
После позднего ужина, Валя тоже, очень уставшая, сразу заснула, уткнувшись Зосиме в грудь, в левую подмышку. Её тихонечко отнесли на кровать у телефона. Зосима уложила и накрыла одеялом как маленькую девочку.
Забрали Артёма Васильевича и пошли в избу Вени. Уложили его у окна на широких досках, застеленных матрасом и покрывалами. Веня с Фиммой на своих полатях за печкой. Зосимой с Железякой пошла в одну из дач, ключи от которой настойчиво всунули её пожилые хозяева Зосиме в руки: мы знаем, что вы всё сохраните! Там было удобно по городскому.

Часть четырнадцатая. Третий день войны. 24 июня 1941 года.

* * *

Валя проснулась в 10-00 часов утра. У дверей на стуле сидела в охране Зосима с шести утра. Она протянула к ней руки и позвала сонным голосом: Зосичка! Та, мгновенно сообразив, кинулась к ней в объятия.
Вале хотелось плакать, после того дневного страшного простоя в штабе ЛВО 21 июня и получения сотен убийственных, но максимально достоверных, сообщений с границы, с фронта войны о тысячах смертей наших советских людей.
У Зосимы тут же свой комок к горлу: подруженька любимая, не расстраивайся, мы все твои здесь, все за тебя, в обиду никому тебя не дадим. Ты Наша!
Валя оторвавшись от неё: сколько время?
Зося: десять утра.
Валя в ужасе взмахнула руками: етить твою!
Зося: да не парься, все тебя спокойно ждут, ты вчера нам столько подарков привезла, молимся на тебя просто. Только Суроватый просил сказать, когда ты проснёшься — он с Веней уже раздал все 60 винтовок и 4 пулемёта моим крестьянчикам и хотел повести новобранцев в поле на стрельбы.
Валя: крикни скорей ему - пусть срочно начинает!
Зося ринулась пулей из лазарета на хоздвор к Суроватому. Тот, уже с восьми утра, построил 60 бойцов, выдал винтовки, обучил правильному, военному, а не охотницкому, пользованию, сборке-разборке, протирке маслом, и вместе, они наделали патронташев, по 50 патронов на каждого, в два охвата, через спину под плотную жилетку, чтобы не давило в рёбра железом. Отдельно он отобрал четырёх крепких пулемётчиков и вторых номеров к ним.
Зося забежала к ним в 10-05 часов утра и махнув рукой крикнула: Артёмчик, давай на стрельбище, Валя приказывает!
Суроватый расплылся широкой улыбкой: направо! На стрельбище трусцой марш!
Валя, стоя в халате у окна, просто обалдела, когда, грохочущая оружием, колонна в 60 человек, пробежала мимо окон лазарета, а впереди бежал её чудесный Геракл, с широкой улыбкой, неся два пулемёта на вытянутых руках — все сзади только крякали и охали — вот жеж-ёж, какой сильный мужик, скала просто, Геракля наша!
Сзади подвода с патронами под пулемёты. Стреляли весь день с 10-15 утра до темноты в 18-00. Суроватый отвёл душу.
И, к вечеру, в посёлке было 60 настоящих бойцов-стрелков из настоящих военных винтовок Мосина и четыре настоящих пулемётных номера, то исть, ещё плюс профессиональных восемь бойцов.
В 11-00 часов дня Валя собрала четвёртое заседание военного совета посёлка без Суроватого: она, Веня, Фимма, Железяка, Коля-санитар, Зосима, Рутя, Тютя, Марьяна Колина, Элла, Кулибин, Ломоносов, Кантемирович, Пальчиков, Пётр Турусов.
Она села через стол напротив всех. На её лице было такое суровое выражение, осунувшегося за трое суток, даже похудевшего малость, что Веня тут же встал и начал с низкого поклона: дорогая наша Валентина Степановна, огромное спасибо от всех наших 87 душ и ещё девяти, скоро, вот-вот, народящихся человечков, за вчерашние ваши военные подарки, которые теперь нам всем будут очень-очень нужны. Низкий поклон вам от всех нас, спасительнице великодушной нашей! Матушка Родная!
Все тринадцать дружно встали и следом за Веней поклонились ей в пояс.
Валя поняла, что вот так ясно, просто и понятно, настоящие чистые люди выражают свои самые искренние и самые глубокие чувства. Она, не в силах ещё пока подняться, от избытка чувств, ответила всем тихим голосом: и вам тоже дорогие мои, братья и сёстры, за всё спасибо, что вы такие правильные, умные и сильные. Теперь мы с вами в одной лодке.
Дай Бог навсегда !
Веня продолжал: спасибо за Суроватого (выстрелы за окном просто радовали всех, особенно короткие пулемётные очереди).
Валя, тут, даже улыбнулась: блин, патронов пулемётных мало взяли.
Веня продолжал: вот перед вами командиры четырёх наших конных отделений по 10 человек - Кулибин, Кантемирович, Пальчиков и Пётр Турусов.
Плюс нас трое с Фимой и Железякой. Всего 43 штыка из 87-ми поселковцев.
У нас есть 43 военных всадника с винтовками и 4-мя пулемётами, но гражданских у нас 44, плюс 9 грудничков грядут, через месяц-два. Сегодня нам надо решить - как дальше жить всей нашей Коммуне? Как ей теперь вместе выжить на этой войне?
Веня, впервые, вместо слова Община, сказал "Коммуна" и это очень понравилось Вале. Остальные переглянулись.
Веня: мы готовились к этому дню войны, а он настал, и сегодня идёт уже третий. Сколько впереди ещё нам воевать я не знаю и (он посмотрел на Фимму), думаю, никто в стране нашей не знает, а сколько ещё нам осталось дней воевать или лет?
Думаю не мало. Я сейчас вам доложу своё видение, а вы, Валентина Степановна, меня, коменданта посёлка, рядового, как Старший по званию и должности, поправьте.
Я считаю, что ситуация критическая и крайне сложная (Валя очень утвердительно, но молча, кивнула головой).
Поэтому я думаю, что настало время нашего Волховского плана Ломоносова, по которому мы с Вами, успели кое-что сделать. А конкретно:
1) из Протокола №3 от 25 мая 1941 года. Поручение №1: Зосима, Элла, Коля, Кудесница, благодаря Васильевичу, нашли базу под конезавод в деревне Большая Охта на реке Большая Охта на восточной окраине Ленинграда. Но туда ехать опасно.
Валя: да! Там бардак!
2) Поручение №2: 30-31 мая Ломоносов, вместе с Веней, Фиммой, Кулибиным, Железякой проехали на лошадях маршрут нашей эвакуации до самого Волхова.
Валя: очень хорошо!
3) Поручение №3: 2 июня в городе Волхов мы, вместе с местным градоначальником Пилипчуком, нашли место под городскую базу ОСОАВИАХИМА. Этим местом будет старая водонапорная башня, как самая высокая наблюдательная площадка с двумя длинными пристройками-капонирами между собой, где мы сможем удобно разместить наш дирижабль.
Валя: да!
4) Поручение №4: количество и состояние гидросамолётов Ладожской военной флотилии, мы пока не знаем - видимо сейчас вам есть смысл с ними связаться и согласовать наши общие действия.
Валя: здесь отставить! Они уже под штабом округа.
5) Поручение №5: изготовлено 98 телег-лодок четырёх-вёсельных. Стоят под навесом.
Валя: очень хорошо!
6) Поручение №6: состояние 45 лошадок удовлетворительное, но на сто телег сразу их не хватает.
Валя: знаю, знаю.
7) Поручение №7: дирижабль полностью готов с 10 июня и на нём налётано 100 часов.
Валя: да!
8) Дизель генераторы: наш поселковый в Волхов надо забрать, хоть там уже есть новый и более мощный генеральский.
Валя: обязательно !
9) Пробного вылета дирижабля пока на большое расстояние у нас не было, а надо.
Валя: готовьте!
10) Поручение №8: пока роженицы не родят, их в избах с мужиками и старшими детьми, оставляем, а все остальные 19-ть семей надо спокойно упаковывать для переезда. Особенно припасы всякие.
Валя: начинаем!
Веня: теперь у нас есть большой переполненный ресурсами склад. Надо всё до алюминиевой ложки и тарелки с кружкой, перекантовывать в Волхов.
Валя: Фимма займись. Зосима поедет в Ленинград в горисполком будет оттуда нам помогать, если сможет. Или мы ей. Сейчас жизнь сама покажет.
Веня сел: доклад окончен!
Валя: молодец! Спасибо за службу!
Встала тут же Фимма, как бы продолжая, но под другим уголком: я думаю, что самое главное это наши продукты, наша еда, хлеб всему голова! У нас 45 лошадей и 15 коров. Засеяно три гектара и там хорошо проросла гречка. Также три гектара у нас есть сильного льна. Полгектара у нас очень хорошей капусты. Семь гектар пшеницы готовой уже к сбору. Что нам с этим делать? Понятно, что во время войны, как у нас с дедом на первой мировой, особенно, в её третий год, каждый мешок зерна был нам дороже целого пулемёта. Сена у нас в посёлке, большое число затюковано и ещё можно накосить, подсушить и затюковать. Комбикорма уже нет, с тех ста тонн прошлого года, что у нас было. Его бы тоже где-нить достать. Лошадки его очень любят, коровы поменьше. Ну и коз, для рожениц, надо заводить штук пятнадцать. Мороки много, но их молоко очень хорошее для детей и нашим будущим грудничкам, будут быстрее расти. А, вдруг, у Мамочек, от наших военных волнений, молоко пропадёт? По одежде зимней и осенней, спасибо вам, Валентина Петровна, с запасом у нас, даже нижнего белья мужичкам, да и бабам оно сгодится, хорошо припасено. Обуви поменьше, изнашивается больно.
Инструмента ещё меньше, он быстро стачивается, про это скажет кузнец Кантемирович. За запас муки скажет мельник Пальчиков. По медикаментам нужда у нас всегда есть. Если что-нить где-нить случится - то я возьму всё: считайте у нас 100 человек в попечении и в заботах.
Вале очень понравилось два этих выступления, а тут ещё двое выступающих. Кузнец и мельник были кратки, но очень точны до количества мешков муки и до штук лопат, топоров, вил, кос и другого инструмента. Сложных машин не было.
Валя даже начала отпивать маленькими глотками молоко, так хорошо отпускала ей нервы вся эта деловая, крестьянская рабочая и умная ситуация. Плюс к этому, словно фейерверком, грозно бухали выстрелы за окном и сердце оживало, после того кошмара 22 июня с 12-00 до 22-00 часов в штабе ЛВО без малейших признаков командующего округом. Паника и ужас висели на офицерских трёх сотен лиц несколько часов.

Сейчас и здесь, вокруг неё была чёткая и ясная обстановка настоящего военно-полевого лагеря, пока ротного, но, дай Бог, прирастём новобранцами. Главное есть крепкий стержень, а на него и дивизию в 10000 штыков наберём. Такого лагеря, где она командир и никакой тупой болван со своими генеральскими нарисованными погонами, не помешает ей спасать людей, что она уже четыре года подряд, как депутат, отлично делала и будет всегда делать! А теперь ещё и военными методами, имея под рукой хорошие пулемёты и обученных Суроватым новых бойцов!
Слова Фиммы об опыте первой мировой, когда мешок зерна был дороже пулемёта на третий год войны, ей были настоящим сильным удивлением: эх ты, как по жизни! Важней не оружие, а хлеб ! Вот где тонкое место!
В долгую надо рассчитывать войну, именно в долгую, а блицкриг гитлеровцев - это тупой идиотизм. А разве могут быть умными, люди идущие на Россию войной? Да ещё с блицкригом? И эта мысль, вдруг, ярко, солнечно осветила Валю изнутри и она, неожиданно для всех встала и зашагала по ангару вдоль стены, размахивая рукой: отлично!
Веня понял её состояние и с улыбкой тихо сказал ей: кто понял жизнь — тот не спешит, а саней заготовит летом - на три зимы вперёд!
Валя с улыбкой подошла к нему и он второй раз получил бы её любимый трах-бабах в его левое плечо её правой рукой, но теперь, зная, что будет, он с поклоном нагнулся, а её импульс бабаха закрутил её саму, но он успел её, распрямившись сам, словить с улыбкой: вы уж меня, Степановна, не пришибите, кто коням траву косить будет?
Она в его объятиях засмеялась, встала на согнувшиеся в коленях ноги, поправилась в форме: ах ты старый хитрюга!
Веня оправдываясь: так расшибёте-то старые кости по всей избе, стока мусору будет.
Совет дружно и весело ржал от души. Вале изнутри сердцем полегчало от такой атмосферы.
Она: да, в долгую, мы фрицев перебьём как комаров! А сразу нет! Стране всего-то 24 годика, откуда уму, ведь опыт есть сын ошибок трудных! А гениев у меня вон только Архимед с Фиммой.
Ладно, продолжала она думать, шагая перед всеми, по ангару, туда-сюда, как теперь всё это соединить в один большой рабочий процесс? Выручалочкой раньше, в такие минуты, у Вали был только Суроватый, но рядом его не было.
Аааа, вдруг вспомнила она, шлёпнув слегка себя ладошкой по лбу: есть же Ломоносов!
Валя: Ломоносов, дорогой мой товарищ, теперь ты сшиваешь всё это в один наш общий рабочий процесс:
1 - наше выдвижение на Волхов по твоему маршруту;
2 - строительство в Волхове большой нашей базы;
3 - сбор урожая здесь всё до зёрнышка, вплоть до соления рыбы пруда — это на Фимме;
4 - подготовку нашей роты-сотни вдолгую на ведение военных действий с немцами на год-два минимум. Здесь мы все вместе! Ты всё понял?
Ломоносов не растерявшись, вскочил и громко: так точно, товарищ полковник!
Валя к Вене: что у нас есть по резервам?
Веня: местный райком и Марьино.
Валя: что говорим райкому?
Веня: нам нужна от них помощь в быстром сборе урожая. А также, где у них стоят продовольственные базы? Провести их инспекцию! В каком состоянии районный семенной фонд? Пусть они нас семенами подзапасут для Волхова. Всё равно у них всё попадёт к немцам, они абсолютно не готовились к этой войне, валяли дурака, надеялись на авось.
Валя: решаем так. Веня и Кулибин с его десяткой, на всех парах, лошадьми, я впереди на виллисе с Суроватым — срочно завтра поедем в Волхов. Кулибина, там десятку всю оставляем с жёнами и детьми, и он начинает бытовое обустройство на 100 человек всей нашей роты, строит второй волховский военно-трудовой посёлок. А мы объезжаем, как ты сказал, продсклады и семенные станции всего этого южного района Ленинградской области. Здесь, в посёлке, Зосима, Фимма, Железяка, Ломоносов, Кантемирович, Пальчиков и Турусов, плюс к ним все остальные, занимаются сбором урожая и переездом. Я выписываю вам подмогу сельхозтехникой из района. А что ты хотел по Марьино, дед?
Веня: забрать оттуда молодёжь в помощь нашим тут в посёлке и потом их с собой в Волхов.
Валя: ух-ты, как здорово! И сколько их там?
Веня повернулся к Ломоносову. Тот сходу: по моим спискам 20-ть, но если кликнуть, то и больше будет.
Валя радостно захлопала в ладоши: и лошадки у них там есть? И коровки?
Ломоносов: а как же, жить без них, крестьянину нельзя!
Валя: когда к ним едем?
Веня: мы втроём отлично справимся с Фиммой и Ломоносовым.
Валя, почуяв неладное: ну ладно, я пойду на дирике полетаю, бинокли заодно новые проверю, а то всунули нам не пойми что, а Васильевич пусть пулемётами постреляет с него.
Через полчаса Веня, Фимма, Ломоносов на трёх конях-фризах, за спиной по две винтовки с патронташами и по две пары револьверов у каждого на поясе, умчались в Марьино. Было 15-30 часов третьего дня войны 24 июня 1941 года.

Очень не простой староста в Марьино, в девяти километрах от посёлка на восток, в глубь лесного массива, вёл скрытное наблюдение своими конными мальчишками, за посёлком Первомай все эти месяцы, с самого прошлого года. Пару раз Фимма их замечала, но не травила, выследила кто ими руководит, знал про это и Веня. Эту закулисную игру поняли, так: староста подстраховывался, если Веня допечёт мужиков своей муштрой и они взбунтуются, тут староста и прибежит на готовенькое, по-царствовать.
Поэтому непрерывная стрельба с 10-00 часов утра, да ещё и с пулемётов, да ещё и пять часов подряд, старосту не на шутку прижала. А ещё мальчишки пропустили, не упредили приезд этих трёх чёрных всадников, Фимма только усмехнулась.

Веня начал со старостой в избе обниматься, Фимма состроила улыбку, Ломоносов только поклонился вежливо и очень учтиво — Веня не ожидал и, вдруг, понял почему: беляк-контра, этот сельский староста, тупо, беляк!
Поэтому сходу, пока староста не придумал выкрутасов: давай, дедуленька, собирай народ на сходку срочно, война в стране! Призыв пошёл, сейчас мобилизовать каждого военнообязанного мужика будут!
Вот здесь староста воистину перепугался, он хорошо помнил, что такое мобилизация. К 16-30 часов народ села Марьина Пустошь собрался на лужайке у дома старосты. Валентина Степановна спокойно наблюдала за ними своей подхорной трубой, десяти километровкой, с дирижабля, на высоте в 500 метров, посмеиваясь: молодцы, молодцы, давайте!
Ломоносов посчитал всего 93 человека. Из них 25 мужиков, 15 парней, остальные 60 женщины, старички-боровички и детишата сплошь, как грибочки. Веня был очень убедительным, выступая перед этими людьми.
Но ещё более была убедительна Фимма — такого яростного напора никто от неё не ожидал, бабы чуть все не заплакали, мужики сняли картузы и поникли головами. А Ломоносов просто валил всех фактами, сколько, чего, где и почём теперь будет наша жизнь с таким врагом на шее и о тотальной, поголовной, всеобщей мобилизации в СССР.
Старосте в конце слова не дали, а просто Фимма, вытащив «случайно» из кобуры револьвер, заложив его за спину, староста стоял как раз за ней, широко всем улыбаясь, сказала всем громко: а наш староста не против!
Все крикнули ура, и отчаянный кряко-вяк старосты никто не услышал. Он попал в капкан. Старый волк в новом капкане судьбы. Все были не против того, чтобы часть молодёжи, ну если захотят, то и взрослые семьи с детьми, переехали в посёлок в освободившиеся 26 домов и помогли собрать урожай посёлку за деньги. Фимма, к огромному удивлению Вени и Ломоносова, да и всех-всех присутствующих сельчан, сказала, что каждому, и мужчинам, и женщинам, и подросткам, будет за сбор урожая выдано 30 рублей за месяц честной работы плюс доля урожая. Фимма никому не сказала, что вместе с Зосимой вчера нашла на даче младшего бухгалтера горисполкома заначку десятками, всего 1850 рублей. Фимме очень нужен был сбор урожая и она честно забрала у Зосимы эти деньги именно на него. Та только обняла её и вместе, хорошо обе поплакались друг с другом о привратностях этой странной человеческой жизни.
Такой поворот события, сразу сделал атмосферу собрания в Марьино радостной. Никогда крестьяне за сбор урожая, все эти 24 года советской народной власти, деньгами не получали и даже по 30 рублей, если в семье трое рабочих рук, это было очень здорово, потому светила бы такой семье сотка рублей! Все радостно начали тянуть руки: и мы хотим, и мы хотим!
Фимма к Вене: всё, поехали скорей отсюда! Ломоносов, остаёшься и всех записываешь, готовишь подробный список, завтра утром приедешь с первыми переселенцами.

Вдвоём вскочили на лошадей и со всех сил рванули в посёлок — берегли каждую минуту. Начало смеркаться, ехали рысью, на всякий случай, с ружьями на перевес. Веня вопросительно посмотрел на Фимму, она, без слов, вытащила из своего подремнёвого кармана пачку денег, показала ему и объяснила как её охотничий, волчий нюх, позволил отыскать в очень укромном месте одной чиновничьей исполкомовской дачи такое денежное сокровище.
Веня улыбнулся, типа вопросов нет — одни ответы! Ура! Вперёд с песней!
В 18-30 часов собрались там же, в пожарном ангаре, на вторую часть четвёртого поселкового военного совета. На нём был уже очень, очень, довольный и улыбчивый, весь в пороховом дыме на золотых погонах военной формы полковника, сильно, по-трудовому, уставший Суроватый, зато не было нашего "начштаба", как Валя сказала, Ломоносова.
На столе парил ароматом ужин и все присутствующие, несколько минут, с чистым удовольствием, поправлялись свежей здоровой деревенской пищей, с большой любовью для них приготовленной Мамочками, которых все пятеро, стояли у стены и наблюдали, особливо за Нашей любимицей Валечкой! Сжимая ладони трудовые свои на груди и счастливо улыбаясь.
Валя тоже в ответ нежно им улыбалась, смотря на их восторженные лица: молодцы, молодцы, очень хорошо приготовили, смотрите как наш бравый воин Артём Васильевич ест!
Да, тот сголодухи, за весь день, взял на душу такого лишнего вкусного, что Кулибин еле успел словить его засыпание набок. И Валя отправила мужиков отнести Артёмчика поспать.
Валя к Фимме: что там в Марьино?
Фимма: минимум 65 душ будут жить с нами. Расселим в дачах.
Валя: о-о-о! Сухпаёв у Максимыча надо срочно попросить штук 900 на первый месяц.
Валя была очень довольна итогами в Марьино. Посмотрела на Веню: ну что, братцы мои прекрасные, завтра с утра выдвигаемся на Волхов!
Веня, с удовольствием вкушая жареного карася: обязательно!
И многозначительно посмотрел на Кулибина. Тот кивнул головой, с полным ртом жареной картошки, запиваемой строго молоком. Вкуснота!

Часть пятнадцатая: четвёртый день, 25 июня 1941 года.

* * *

В шесть утра посёлок разбудился шумом с лесной дороги от подвод. Ржаньем чужих лошадей, мычаньем чужих полуголодных коров, людскими голосами, лаем чужих собак.
В принципе, с пяти утра Веня, Фимма, Железяка, Кулибин и его десятка уже не спали, занимаясь сбором походного скарба военного покроя с поселкового склада на Волхов, привезённого Валей. В охранном оцеплении посёлка была десятка Пальчикова на лошадках. Они своевременно услышали шум на дороге и быстро доложили Вене ситуацию, тот сразу перепоясался оружием, вместе с ним, чутко поглядывая на него, это сделали Фимма и Железяка, вскочили втроём на лошадей. Шагом пошли навстречу колонне в лес по просёлочной дороге. Дорога-щебнёвка в Ленинград была с другой, противоположной стороны. А эта шла от соседей Марьиной Пустоши.
Впереди ехал, очень довольный Ломоносов с ружьями на своём любимом чёрном коне-фризе. За ним тянулись телеги, аж целых двадцать пять штук, с 25-ью мужиками, 25-ью бабами, 15-ью подростками, 30 коровами на привязи, 12 жеребятами, а детишков, вихрастое племя, аж 22 малыша, были даже груднички. Всего 87 душ, отрапортовал Ломоносов с коня, сидевшим на конях Вене, Фимме и Железяке.
Колонна встала на самом выезде из лесу. С 26-ого дачного домика бежала к ним навстречу, по полной военной форме, Зосима, даже в военной фуражке и тоже с револьверами. Выходил из Вениной избы Суроватый, в самой полной военной форме, с каким-то невероятно большим пистолетом в такой же чёрной кобуре. Из гостиницы-лазарета, в синей своей лётной форме полковника, со звездой Героя на груди, вышла улыбающаяся Валентина Степановна: о-о-о, пополнение! Как здорово!
Да, результат Ломоносова, превысил все ожидания, вместо 65-ти ожидаемых, прибыло пополнением аж 87 душ.
Ну и что, если 32-ва из них были малышами! Теперь они все наши! Сегодня малыши - завтра солдаты! Валя любила малышей, как и своего маленького сына, который где-то, сейчас, был вдвоём, с её мамой и мужем в Москве.
Фимма посмотрела на Веню: забирай Ломоносова и на Волхов! У меня теперь полный комплект народу! Она улыбнулась, очень довольная. Зосима подошла к первой телеге, взяла коня под узцы и повела колонну вниз, по улице дачников, на расселение. Фимма шагала рядом с повозкой, очень сосредоточенная, держа журнал и ручку.
Валя и Суроватый, стоя на пригорке у дороги, принимали парад, тщательно вглядываясь в каждого проезжающего на телегах человека. Марьинцы, смотря своими глазами на двух таких, ещё никогда не виданных ими по жизни военных — и мужика, и бабу, и одновременно, обое полковников — затихли, даже груднички замерли и не ревели от тряски. Коровы, и те, сосредоточились: а не пора ли нам в поле на траву, помахать выменем? Только молодые жеребята весело подскочили к Вале, полизаться. Но Суроватый поднял двух жеребят двумя руками — вся колонна просто ахнула, всплеснув бабьими ладошками — и положил их в ближайшую телегу в сено. Железяка, на коне, поскакала в конец колонны, по указке Фиммы, посторожить, старостиных козней.
Ломоносов ещё раз, но теперь соскочив с коня, чётко, по-военному, под козырёк своей полевой гражданской фуражки, отрапортовал Вале и Суроватому о прибытии колонны из Марьино в таком-то количестве такого-то состава. У Вали так зачесалась рука сделать ему свой коронный «трах-бабах», но при людях воздержалась.
Просто сама к нему подошла, душевно обняла: ай молодец, ай на славу! Золотой ты наш! Суроватый тоже крепко пожал ему руку, широко улыбаясь. Он сразу заприметил, что все 25 мужиков лесные охотники, а значит у всех, под сеном, на возу, ружья и сумочки с патронами.
Хоздвор уже начал паковать 25 корзинок новобранцам на завтрак. Особливо учитывая факт 32-ух малышей. В пруд побежала десятка Петра с сетями за рыбой. Доярки пошли на утренний удой. Три печи на дворе начали пыхтеть на выдачу своего лечебного свеженького хлеба.
Зосима, Фимма, Железяка, Рутя и Тютя, до вечера, в лазарете оформляли всех жильцов, выдавали им поселковские ордера с подписями. Учитывали в журнал всё их привезённое имущество, проверяли исправность и наявность.
Зосима, своими запасными ключами, быстро раскрыла все 25 дач, оставив одну Вале и Суроватому, освободив даже лазарет-гостиницу и вернув Железяку в избу Фиммы, где она и была ранее.
В 9-00 утра позвонила в посёлок из Ленинграда Мари-Мариюшка: где мой муж Артёмчик?
Суроватый пулей прилетел к трубке: ну как ты?
Мари: давай-ка ты меня заберёшь к себе в посёлок?
Суроватый: а сколько у нас вещей?
Мари: тебе твои зачем пистолеты в посёлок? Я только свои возьму! Четыре чемодана уже готовы.
Суроватый подошёл к Вале: жена хочет в посёлок вернуться.
Валя: ат молодец, моя женщина, всё своим лесным нюхом понимает, видит душой ситуацию, займёшь нашу дачу, ну ту 27-ую. И я там, типа буду, но в тесноте не в обиде. Она чуть грустно засмеялась.
А вот самой Зосиме, Руте, Тюте, Коле-санитару, его Кудеснице и Элле-санитарке, дочери Вени и Фиммы, надо было срочно возвращаться в Ленинград, на места своей постоянной работы — они погрузились и в 17-00 часов дня уехали на санитарной шестиколёске.
В 13-30 часов Суроватый уже привёз Марьюшку, та сразу бросилась со слезами к Вене и Фимме. "Матушка моя!" - как её окликнула Мариюшка, но та сразу её не признала. Удивлённая Фимма во все глаза рассматривала, расцвёвшую городскую красавицу, молодую жену Суроватого. И она уже была в походной военной форме и тут же включилась в дело. Суроватый тихо улыбаясь, оттащил пять чемоданов в свою 27-ую дачу и вернулся на улицу бурлившего новобранцами посёлка.
Валя дозвонилась до райкома. Шла навстречу Суроватому: надо в Кириши в райком подъехать. Бензин есть? Тот кивнул.
Виллис с ними, двумя главными полковниками, умчался в райцентр Кириши около 13-15 часов.
Веня-Архимед с Ломоносовым и Кулибиным, построили свою десятку подвод, проверяя аммуницию. Состав переигрался, так как мужики постарше, пока, до урожая, ехать не хотели, но их, с запасом, заменила семейная комсомольская молодёжь Ломоносова, вся бездетная и жуть энергичная. Ломоносову это больше нравилось, все они были его друзьями. Но Кулибин оставался без матёрых лесорубов-плотников. Зато энтузиазма у молодёжи было больше и глаза горели даже по вечерам в темноте. Ждали результатов Вали в райцентре. И она сама позвонила в 16-45 часов. К телефону бросилась Фимма.
Валя: позови Веню, а сама слушай внимательно — завтра, после обеда, к тебе приедут косилки из Киришей, встреть их у Старой Малуксы и проводи, потому, что дорогу к тебе они не знают. Приедут четыре бригады по четыре человека. Коси всё: и пшеницу, и гречку, и лён, и травы тоже побольше. Где там Веня?
Веня уже входил в лазарет к телефону: слушаю Вас!
Валя: Архимедыч, короче бери свою волховскую экспедицию и дуйте к Старой Малуксе, через Марьино, и, потом, вдоль старой заводской железной дороги на Кириши. Я здесь буду до завтра утра, сейчас готовлю четыре бригады косилок и сеножаток в посёлок. Потом поедем из Киришей прямиком на Волхов. Вы там готовы?
Веня: слушаюсь, выполняю!
Обнял Фиммочку свою ненаглядную: ну всё с Богом, поскакали мы. А ты тут не сильно задерживайся. Все десять повозок с бабоньками пришлю из Волхова обратно, начнём перекидывать людей, имущество и припасы туда.
Поцеловались на дорожку и вместе вышли на улицу.
Веня подбежал по-молодецки к своему коню-фризику, вскочил и повёл свою волховскую походную колонну в десять повод и двадцать людей из посёлка, той же дорогой, которой утром заезжали из Марьино соседи-новобранцы. Железяка и Марьюшка, жена Артёма Васильевича, подбежали к Фимме, на пригорке махавшей платком уходившей по дороге в лес колонне: уже на Волхов?
Фимма сквозь слёзы: да, это первый караван только. Все повозки с лошадьми вернутся. Он пообещал.
Девчонки обняли свою Матушку с двух сторон. Она обняла их. Чуть поплакали от боли расставания с Веней.
На хоздворе к 18-00 часов собрались оставшиеся крестьяне-старожилы, кроме рожениц, даже все детишки, перво-, второ-, третье- и четвёртостроители первого Ленинградского конезавода, той самой золотой мечты Зосимы, которую убила проклятая немецкая война.
Новобранцы из Марьиной Пустоши, с шумом и гамом, довольные, расселялись по городским чистым благородным дачам, расставляли в сараях коров и лошадей. Восстанавливали и обновляли некоторые пристройки к домам, туалеты. Несколько телег поехали обратно в Марьино за остальным скарбом и семейными продуктами.
На хоздворе, под руководством теперь одной Фиммы, за спиной которой стояли две её названные дочурки, Железяка и Марьюшка, шёл большой разговор с оставшимися ветеранами.
Фимма к народу: вы все знаете, что я наняла этих марьинских 25 мужиков, 25 бабёнок и 15 подростков на работу за деньги. По тридцать рублёв каждому за месяц. Я думаю с такой помощью мы, и 7 гектаров пшеницы соберём, и намолотим муки, и 3 гектара гречки, и 3 гектара льна скосим, и полгектара капусты, и накосим побольше сена, и рыбы побольше засолим, и сыра из молока наделаем с тонну, на месяц хватит еды всем.
Мальчишка-вестовой из лазарета, вбежав, крикнул: Фимочка, тебе звонит наша Валечка.
Вот как весь посёлок теперь называл Героя Советского Союза, депутата и мирового аэро-рекордсмена, полковника Гризодубову — просто — наша Валечка!
Фимма всем: ждите.
Мигом полетела в лазарет: у телефона!
Валя: уехал?
Фимма: да, ровненько.
Валя: слушай, у нас значит сегодня в посёлке 93 рта новобранцев прибавилось?
Фимма: так точно!
Валя: а у нас у самих есть чем такую ораву прокормить?
Фимма: неделю разве что.
Валя: а нам надо?
Фимма: минимум месяц, а лучше два — до 25 августа.
Валя: ну два месяца, это врятли, если честно. К вечеру Суроватый привезёт тебе на пяти машинах всяких консервов со складов районных здешних Киришей. Принимай!
Фимма: спасибо большое!
Валя повесив трубку, улыбнулась, чувствуя восторг в душе Фиммы, как она сейчас подпрыгивает на месте от радости.
В начале знакомства с ней в прошедшем мае, Валя не думала, что она такая, как дед Архимед, пожившая, но когда она недавно сказала про свой опыт первой мировой войны и как там, им было трудно, жить на третий год в 1916-м году, Валя поверила, что она очень опытная и седая уже вся, поэтому, женщина. Но на первую мировую Фимма пришла по зову сердца, защищать Родину, в 15 лет, а не в 18-ть. Три года ей приписали на довольствие. Валя об этом просто не знала.
И Вене-Архимеду сейчас, в 1941 году, тоже только 49 лет. А выглядит вот именно на все 60-т с гаком. А то, что у обоих седая голова, так двух тюрем двух репрессий никто им не отменял.

Фимма, как на пружинках, тут же побежала обратно в хоздвор. По её улыбнувшемуся лицу, все вздохнули. Она тут же всем доложила: вечером от Валечки приедут пять машин с сухпаем и консервами нам в помощь. Но не расслабляемся. После обеда завтра из района приезжают в поле четыре бригады косилок и сеножаток, как в прошлом году, кто помнит. У нас всего месяц на сбор урожая. Останутся ли марьинцы или нет - их дело, а нам надо с вами на новом месте в Волхове перезимовать. Так что будем пахать с утра до ночи. Готовьте телеги, готовьте инвентарь! Это наш золотой месяц! Это наша сила! Это здоровье наших детей! Соберём всё до зёрнышка! Кто с урожаем запасён, тому и зима не страшна! За каждую винтовку отвечаете головой, за каждый патрон! Всё теперь - это ваше. Потом, после уборки урожая, я укомплектую и раздам всем вам зимнего белья, одежды и обуви военной на каждую семью. Берегите, через полгода, достать уже будет негде.
В ответ хоздвор весь загудел, все 75-ть душ затопали ногами по земле от удовольствия: деньги теперь ничто, важнее всего наша боевая крестьянская рота, её ресурсы и оружие! Сплочённость: один за всех и все - за одного!

Веня с десяткой своих бойцов плюс жёны, на десяти возах с припасами и всякими нужными, на новом месте, инструментами, с 18-10 часов добирался до Старой Малуксы, в которую, из Марьиной Пустоши была не сильно наезженная, но утоптанная возами, проселковая дорога. Оттудова Веня пошёл по еле заметной колёсной колее, вдоль насыпи железной узкоколейки. Подходя к самим Киришам, в 19-45 часов, увидел, как навстречу ему едет караван грузовиков, а впереди виллис Суроватого, с яркими слепящими фарами. Остановились, с радостью обнялись, как братья. Суроватый рассказал, что Валя до сих пор в райкоме и показал как туда проехать, а там телеги расставить вдоль трассы на Волхов. Суроватый быстро запрыгнул в свой виллис и шесть машин за ним, легко, объехали десять тяжело гружённых повозок Вени.
В 21-45 часов Веня уже был на проходной райкома, спросил у милиционера, где Герой Советского Союза Гризодубова, тот показал на второй этаж направо. Веня поднялся по лестнице и постучал в дверь, это была только приёмная, а дверь в сам кабинет была широко раскрыта и там громкий голос Валентины Степановны научал всё районное коммунистическое партбюро, человек пятнадцать-двадцать, как надо вчера-сейчас организовывать тыл нашего военного фронта.
Веня зашёл, снял свою длиннополую крестьянскую летнюю шляпу.
Валя: что уже приехали? Молодцы!
Веня отмахнул правой рукой под козырёк: так точно, товарищ полковник, все десять подвод готовы и плюс людей со мной 19 человек!
Валя: ну всё, мои дорогие товарищи, мне на Волхов! Бывайте и не поминайте лихом! Спасибо за Вашу помощь Волховскому ОСОАВИАХИМУ. Будете в Волхове, обязательно к нам заходите, а вот наш Дед Архимед Первомай, герой первой мировой войны, красный партизан, бил Юденича под Ленинградом, он будет комендантом будущей нашей городской волховской базы. И между прочим, он нашёл в своих лесах немецкий дирижабль с финской войны, мы его восстановили, приладили пулемёты и хороша у нас высотная огневая точка! Всё, мы в дорогу!
Валя выходя из райкома сказала Вене: как малые дети, не готовы к войне совершенно, а её уже третий день закончился! Артёмчика встретил?
Веня, бережно держа её под руку на тёмной дороге, зато светила полная луна: да-да, он, быстро едет к своей любимице жене Мариюшке, машины все очень хорошо гружёны.
Валя очень усталая, но очень довольная, увидела стоящие в ряд, как на параде, десять телег загруженных «по самый коленвал». Все работники и жёны, встали с подвод, повернулись к ней и громко закричали: наша Валечка! Ураааа!
У Вали словно крылья за спиной выросли и она твёрдо и уверенно пошла с Веней к его первой телеге, которой пока управлял Ломоносов, по пути крича всем: на Волхов товарищи, смелее в дорогу!
Ломоносов сел на своего коня-фриза. Валю уложили под тулуп спать на первой телеге. Веня сел на своего, взял за узцы второго коня, везущего телегу и начал выводить всю колонну на дорогу. От Киришей до Волхова 90 километров. Это часов десять пути до самого утра. В это же время, к 21-45 часов, Суроватый завёз все свои военные машины в посёлок. Фимма и Мариюшка бросились с ним обниматься. Фимма приняла всё привезенное — 41 тонну продовольствия. Всё было в ящиках, и сухпай, и консервы. Мариюшку отправила с Суроватым на их дачу целоваться и обниматься молодожёнам. А сама с Железякой и Мамочками занялась складированием новых припасов в Венином подземном бревенчатом складе.
Суроватый успел попросить у районных водителей себе канистру бензина на завтра на Волхов.

Часть шестнадцатая. Пятый день войны. 26 июня 1941 года.

* * *

Валя проснулась около 8-00 часов утра, очень ясного, яркого и тёплого июньского дня и в первые минуты, даже забыла о войне, так всё ещё мирно хорошо и красиво было вокруг и вдоль дороги. Но потом, тень войны словно выпрыгнула к ней из кювета, мимо которого тихо ехала её телега, а за ней ещё девять. Всего двадцать человек в пути. Впереди шли на лошадях три всадника с винтовками и в патронташах. В телеге не сильно потряхивало на асфальтовой широкой ровной дороге. Тёплый тулуп, ароматное сено и очень хорошее настроение вчерашнего, очень плодотворного дня, просто бальзамом теперь лились Вале в самую душу. Вчера Суроватый составил ей подробнейшую карту Киришского района, самого дальнего на юге от Ленинграда, который надо будет, всё-таки, лично курировать на первое время, может месяца или даже два, учить их военно-лагерному быту. Сколько есть для этого дней, задумывалась она с тоской во взгляде? А было уже нисколько…
Ноль дней — приоритеты расставляла война, её ежедневные битвы, а не люди. В Кириши возврата Валентине уже никак не было, никогда.

Повозки, все десять, связали между собой верёвками караваном, так что ночью, девять возниц, поспали как следует, а вот Веня, Кулибин и Ломоносов были в охранении и вели первую повозку с драгоценнейшим грузом — Валентиной Степановной. Пару раз, ночью, останавливались себе на туалет и перекус.

И вот, все 90 километров пути пройдены. И впереди, на горизонте, стал виден город Волхов. Был он существенно, на 57 километров, в стороне от трассы Великий Новгород-Ленинград, но в этом были свои тактические преимущества, которые Ломоносов увидел и подсчитал ещё в мае, на втором поселковом военном совете. Все трое передовых всадников были очень довольны, что Валентина выспалась и хорошо отдохнула. Вдруг, сзади, бодро запипикал виллис Суроватого. Он догнал колонну. Встал впереди её на обочине и бодрым шагом пошёл к прохаживающейся и разминающейся, поворотами туловища влево-вправо, на дороге, Гризодубовой, спавшей в своей военной форме.
Валя, довольная, сама подошла к нему вплотную и он, смеясь, получил её очередной «трах-бабах» в левое плечо: молодец, как всегда ты во время! Ну как там жёнушка твоя любимая?! Ах, вы молодцы у меня, голубки любящие!
И пошла с ним садиться в виллис. Тот быстро разогнался и скрылся уже внутри самого города.
Довольны были и Веня, с Ломоносовым и Кулибиным, не сомкнувшие глаза всю ночь, тут же прыгнули в телеги под свои тулупы, хоть на часик вздремнуть. Караван теперь повели на лошадях двое молодых помощников Ломоносова, держа за узцы самую первую Венину лошадку и уже впряжённого рядом с ней Вениного коня-фриза.
Как хорошо, что старая водонапорная башня Волхова, в селе Старая Ладога, была вниз по реке Волхов, севернее самого города Волхова и его корневого городского старинного монастыря 16 века.

Немецкий фронт боевых действий, так и не дошёл 25 ноября 1941 года к этой древней Старой Ладоге, всего 17,5 километров, сжигая весь остальной Волхов жестокими боями. Но даже этого малого расстояния было достаточно для устойчивой оборонной военной жизни наших советских бойцов, сдерживавших фашистов до декабря. А потом бросившихся в контрнаступление, первое, советское, удачное !

А пока, Валя, чисто из своих лётных профессиональных убеждений, понимала, что дирижаблю в Волхово будет лучше всего швартоваться на старой водонапорной башне в Старой Ладоге и взлетать оттуда же. Так дирижабль, своей технологической особенностью, просто спас Веню и всю его поселковую команду, случайно, не умышленно, увёл их всех полностью, за будущую, уже ползующую к ним, чёрным адом войны, линию фронта.

И вот, этим солнечным утром, 26 июня, в начале пятого дня войны, Валя в горисполкоме строила всю «местну велику знать» в одну шеренгу, смеясь и подбадривая: смелее товарищи, нас всех ждут великие дела!
«Знатьям» об этом не зналось и поэтому внутренне они-с тревожились-с до пота на лбу. Поэтому Валя, для хорошего начала, созвонилась со своим прямым начальником, генерал-майором Кобелевым.
Пафнутьевич ей суровым голосом: Валюха, ты где пропала, я тебя искал, между прочим?!
Валя: товарищ генерал-майор, докладываю, я в Волхове с передовым авангардом в 19 человек и 10 телег. Мы сегодня у старой башни начинаем строить городскую военно-полевую базу ОСОВИАХИМА. Всего под моим прямым руководством 175 человек, мужчин, женщин, детей. Кроме того, есть дирижабль, четыре пулемёта на нём, всего пулемётных патронов двадцать пять коробок, два военных мотоцикла, 60 винтовок с 900 патронами, 40 всадников, 60 обученных стрелков из боевых винтовок, четыре полностью пристрелянных пулемётных расчёта по два бойца.
Пафнутьевич с огромным удивлением: и это ты сумела собрать за четверо суток войны из этого кошмара?! Какой вы, молодец, товарищ полковник! Объявляю вам благодарность!
Валя: служу Советскому Союзу! Спасибо, Павел Прокофьевич!
Пафнутьевич: объясни мне теперь, чем твоя диспозиция в Волхове лучше других?
Валя: по трассе всего в 105 км от Ленинграда по самой восточной к нему дороге. Все западные и южные дороги и города уже простреливаются и бомбятся. И будут заняты немцами. Кронштадт немцы бомбили уже 22 июня.
Пафнутьевич: я понял тебя. Что тебе надо сейчас?
Валя: сухпай и зимнее обмундирование на 200 человек.
Пафнутьевич: сухпай на сколько месяцев?
Валя: полгода.
Пафнутьевич: ого! 200 чел на 180 суток это 36 тысяч суточных пайков. В ящике шесть штук. Это тебе шесть тысяч ящиков? В вагон влезет 2,5 тысячи. В машину и того в разы меньше. Ладно придумаю что-нить (смеясь в трубку), генерал ты мой, всесоюзный командир! Только не говори, что и оружие надо.
Валя: ну хотя бы ещё четыре пулемёта и двести винтовок. И патронов, особенно под пулемёты.
Пафнутьевич: всё ясно с вами, товарищ Боевой Гвардеец, будет сделано. Куда теперь тебе звонить?
Валя: звоните прямо сюда, на волховский городской комитет партии, а мне телефонограмму всегда быстро передадут — лучшей связи в городе нет.
Суроватый, стоявший рядом, утвердительно закивал головой.
Пафнутьевич радостно в трубку: служу Советскому Союзу, мой славный полковник!
Валя тоже: служу Советскому Союзу, товарищ генерал-майор!
Всё это говорилось специально в присутствии «местной волховской партийной знати» и она была просто наповал сражена этой словесной шрапнелью - так страшно, для Вали, все они, здоровенные и сытые мужики, далеки были от уже гремящей, орущей, бомбящей, стреляющей, убивающей всех подряд, войны.
Валя, улыбаясь лицом, повернулась к ним, пятнадцати тучным «броненосцам»: ну что, товарищи коммунисты, вчера я проводила политработу в Киришах, в райкоме, а вот теперь у вас в Волхове, в горкоме. Там были просто не готовы к войне, и у вас пока, как я вижу, то сыр, то квас, да всё мимо нас!
Пилипчук, первый секретарь волховского городского комитета партии: в городском военкомате мобилизация идёт полным ходом вторые сутки, большая очередь добровольцев.
Валя: это хорошо, но это одно действие. А надо сотню действий в день — война на носу, уже перед всеми нами висит, разве вы не чувствуете?

Веню разбудили через час, Ломоносов спросил его: куда ехать?
Веня: виллис приезжал?
Ломоносов: не было.
Веня: ну тогда сразу к старой водонапорной башне, ты знаешь. И снова залёг под тулуп.
К 10-30 колонна, пройдя через весь город, подходила к старой водонапорке в районе села Старая Ладога. Трижды её останавливали городские милицейские патрули, Ломоносов всех их посылал в горком, к Герою Советского Союза, полковнику Гризодубовой и все три наряда действительно побывали в кабинете Пилипчука, где Валя мерно, третий час подряд, прохаживалась вдоль линейки «местной знати» и втолковывала им АЗЫ военно-полевой жизни:
А сколько у вас в районе жителей? Сколько военнообязанных? Сколько пристрелянных на полигоне? Сколько обмундированных по зимней и летней военной форме?...Сколько запасов зерна, гречки и льна на городских складах...Сколько консервов и другого типа продовольствия, в каком виде и в каких количествах?...Сколько машин, лошадей, телег...Ну и самый главный вопрос — сколько у вас оружия и какого? Где ваши рубежи обороны?
И покажите мне - а где ваши размеченные и отстроенные бетоном, тылы?

Когда в третий раз выступление Валентины Степановны перебили своим появлением постовые бравые милиционеры, она и это использовала в своих педагогических целях: почему у вас милицейские посты в пяти километрах друг от друга, а связи между ними никакой нет? Почему они три раза задают мне один и тот же вопрос? Они что, друг другу не могут объяснить, что по городу едет моя военная колонна Ленинградского ОСОАВИАХИМА из 19 человек с 19 винтовками с 70 патронами в патронташах на каждого бойца?
Милиционер стоявший рядом чуть не упал на пол: так у них ещё и оружие есть?
Валя: ну всё, дорогие мои товарищи коммунисты, теперь жду всех вас через шесть часов на старой водонапорке. Будем там, создавать городской военный совет и проводить под протокол первое его заседание.
Вышла из кабинета, за ней Суроватый с портфелем и огромной кобурой импортного пистолета-пулемёта на правом боку. Сели в виллис и Васильевич хорошо знал куда им теперь поехать. Действительно, поселковый караван стоял у старой водонапорки. Сзади Валю догоняли на мотоцикле с коляской милиционеры, но не догнали, Суроватый только усмехнулся, поглядел на них в зеркало заднего вида: мальчуганы, двоечники...
Приехали быстро. Валя довольная вышла из машины, обращаясь к своим поселковцам: а вот молодцы, мои дорогие бойцы, уже начали строиться, Коммуна вперёд!
Командным составом коммуны, стали пристально осматривать всю территорию: где, что, куда надо размещать и строить как настоящим военно-полевым лагерем на 200 солдатиков.
Валя: главное — готовьте свой первый ночлег здесь в тепле и без сырости!
Закрутилось, завертелось. Гражданкой уже от Валиных коммунаров и не пахло. Суровые, жёсткие лица, как из другого мира. Весть о них тут же разлетелась по всему городу. Люди несколько дней подряд ходили смотреть на этот невероятный для них, городских обывателей, чудо-отряд Героя Советского Союза Валентины Степановны Гризодубовой.
Закрутка была такой силы, такой целеустремлённости, что сотни людей менялись за недели. Цетрифуга суровой военной жизни начала расслаивать всех этих людей по весу души. И мусор начал тонуть, захлёбываясь в собственной бессмысленности бытия, в своих иллюзиях и пустоветхости.

Часть семнадцатая: волховские дни 1941 года.

* * *

Военные историки и архивисты 20 века напишут об этом времени с 22 июня до самого декабря 1941-ого: «...В.С.Гризодубова всячески рвалась на фронт. Её отговаривали, не желая подвергать риску Национальную Героиню, но потом, под её непрерывным психологическим давлением, пошли навстречу…»
Всем, кто знал и понимал душой, настоящую живую Валентину Степановну, такие слова кажутся полностью не соответствующими реальности. Очень сильным её искажением. Не знанием.
Она не рвалась на фронт. Она размашисто, увесистым молотом своей роты с 22 июня, в сто человек и с детьми ещё плюс 60 душ, а потом, и, вовсе, всех своих двух сотен бойцов, к концу августа 1941-ого, ковала свой Волховский рубеж тыла. Тот самый, который, уже к 11 ноября, окажется рубежом фронта, упорнейшей и первой, успешной в 1941-м году, оборонительной операции Советской Армии, переросшей в настоящее, первое советское наступление в первых числах декабря 1941 года, даже первее, того, исторического и всем известного, подмосковного наступления.
Не она рвалась на фронт, а фронт, всего за пять месяцев, с 22 июня, дорвался (допрыгнул) до самого дальнего, построенного ею оборонительного рубежа. Как ей, недавно казалось, ещё 23 мая, глубокого тыла, а теперь ставшего, благодаря ей, рубежом непреодолимой, наконец-то, для немцев нашей советской обороны.
Рубежом, через который проходила «дорога жизни» на Ленинград.
Рубежом, где нельзя было допустить соединения немцев с финнами.
Именно это и было главной задачей у немцев на весь 1942 год с первого января!

А пока ещё, заканчивался июнь 1941-ого года и уборочная страда, счастье для Фиммы, в посёлке кипела как никогда. По двадцать, а то и по сорок телег со скарбом, продовольствием, складскими запасами, с детьми и молчаливыми Мамочками, выезжали из посёлка каждые четыре дня и шли своим медленным, но уверенным ходом на Волхов. Из Волхова порожняком, значительно быстрее, рысью возвращались. Обратно везли пустую тару и пустые мешки под зерно, под гречку, под капусту. Сено тюками, тащить не стали, но в Волхов, в начале августа, отправили бригаду кузнеца Кантемировича из молодёжи-косарей, которые забрали туда приводно-механические, тракторные косилки и сеножатки из Киришей.
Кулибинцы молча, под присмотром Вени и его медицинского мешка на коне, рубили и строили в Волхове ангары, склады, казармы, лазареты, бани на берегу Волхова, потому что об избах и речи быть не могло. Горожане Волхова сначала с любопытством глядели на эту сплочённую коммуну настоящего военно-тылового отряда полковника Гризодубовой. Как всех Вениных посёлковцев назвали с уважением в народе, а потом, по одному, увлечённые беседами с Веней, начали активно участвовать в строительстве, хорошо чувствуя, что с этими людьми война им будет не страшна.
Веня создал образцовый военный лазарет на 50 мест, полу-подземный. Сверху, над землёй, были только подкрышные оконцы, а крыша была сделана накатом брёвнами и замаскирована землёй и травой, как на войне, в 1915 году, он делал в батальонном лазарете латышских стрелков своего третьего куртземского батальона.
Август стал очень тревожным, хотя, казалось бы, весь урожай собрали, запаслись очень хорошо, волховский склад был большим и удобным новостроем, всё было в нём по-военному чётко и аккуратно, по отсекам и по полочкам, с журнальным строгим учётом прибытия и убытия. Но именно в августе немцы прыгали вперёд, под Ленинградом, по 30 километров в сутки, своим танково-механизированным кулаком. А 9 августа начался штурм Великого Новгорода, соединявшего железной дорогой Ленинград с Москвой. 15 августа Новгород пал. От Новгорода до Ленинграда было 155 километров, а до Волхова всего 173, три дня танкам по асфальту. От таких мрачных новостей, и в Волхове, и в Киришах, все были в шоке. Пока в сентябре сами Кириши не попали в полосу ожесточённых боёв, а потом немцы захватили и это поселение. А 7-8 сентября бои уже шли прямо под Ленинградом. Октябрьское наступление немцев в Ленинградской области на восток и северо-восток, заканчивается в конце концов, не только взятием Тихвина, но и попытками взять Волхов, чтобы соединиться с наступавшими с севера, через Карелию, финскими войсками. Под Волховым, немцев, наши советские войска остановили огромными усилиями только 25 ноября в 17 километрах от базы Вени-Архимеда в Старой Лагоде, чуть севернее Волхова вниз по реке, у старой водонапорной башни.

В Ленинграде тьма сгущалась с июня ещё быстрей. Зосима в составе горисполкома, со своими официально удочерёнными Рутей и Тютей, взялась за эвакуацию детей из города. Но, когда ленинградские поезда с 4000 детей в каждом, начали просто исчезать под немецкими бомбёжками, где-то около Новгорода, она поняла, что остался только Волховский маршрут. Новгород немцы действительно начали бомбить с 15 июля, поэтому, мало вероятно, что какие-нибудь поезда могли проскочить через него на Москву. Примерно 10 составов с детьми пропали, как для себя мягко сформулировала Зосима, рыдая от злости и ужаса одновременно. С 10 августа теперь ей надо было эвакуировать детей только через Волхов-Тихвин на Череповец. После взятия Новгорода, о чём она узнала только 18 августа, Зосима быстро собрала свои вещи, Рутю и Тютю, и следующим поездом из 5000 детей, в ста товарных вагонах, сама, без военного сопровождения, поехала на Волхов, а через него и на Тихвин. Наверное, это был последний такой большой поезд-эвакуатор с детьми, потому, что 8 сентября немцы захватили Шлиссельбург и Ленинград оказался в полном окружении-блокаде. Блокада Ленинграда, к ужасу всех ленинградцев, и всей страны, началась!
Но, 18 августа Зосима, правой рукой прижав к себе, 17-летних, Рутю, а левой рукой Тютю, стоя в товарном вагоне в окружении 140 детей, от пяти до 14 лет, ещё успевала выехать из этого ленинградского смертоносного мешка. Видимо интуиция крестьянки-охотницы вывела её, вместе со всеми детьми, из под удара смерти. Они спаслись. Она их спасла своим сердцем Матери, своим хватким Умом, своим нечеловеческим провидением событий чистой души.
В Волхове она высадила Рутю с заданием найти Веню и Фимму у старой водонапорной башни, сказала передать им, что она едет в Чероповец и там будет делать детский дом на 5000 детей, пусть присылают ей туда подмогу. И побольше - у неё ничего с собой нет. Даже пистолета.
Рутя, в военной форме рядового, с большим походным мешком за плечами своего скарба, бросилась в Старую Ладогу на поиски. А поезд, в сто товарных вагонов, с 5000 душ детей-ленинградцев, медленно, но уверенно, выходил, по повороту вправо, теперь прямо на восток, из зоны прямого поражения немецкой авиации, пока занятой большим военным фронтом.
Ленинградский поезд, которому удалось, без детских жертв, довезти до места назначения этот самый Главный ресурс страны — Детей!
Рутя, скоро и сама заметила, в яркий солнечный августовский день, старую водонапорку и сотни две людей вокруг неё, потому, что только вчера, Фимма приехала последним караваном из посёлка, забрав всех и всё, до самого последнего мешка, кроме сена. Приехали все, кто душой своей крестьянской сумел спастись от страшной военной беды.
А Веня с Кулибиным и Ломоносовым были уже готовы к такому приходу своими длинными казармами блиндажного типа.
Валя была с утра, 18 августа, в горкоме с Суроватым. Суроватый спокойно, уже месяц, уверенно возглавлял Волховский городской отдел НКВД. По сути, город был не просто мобилизован, а на тот же способ, что ранее посёлок Первомай, теперь, с 26 июня, Волхов стал стремительно превращаться в настоящий военно-полевой лагерь. Когда 8 сентября немцы взяли Шлиссельбург, 15 сентября Кириши, всего в 65 километрах от Волхова, то в городе уже работала, под командованием Гризодубовой, а официально, под командованием полковника НКВД Артёма Васильевича Суроватого, чёткая военная машина обороны. А вот когда 9 ноября, немцы взяли соседний, на юго-востоке, Тихвин, то это уже здорово "качнуло" вниз волховцев, напрягло всю их военно-тактическую ситуацию.
Этого не ожидала даже Валентина. Последняя, самая восточная железная дорога с Москвой, была Ленинграду напрочь перерезана. Объездной просёлочный автомобильный путь на Вытегру, потом на юг, на Вологду и до Череповца, где была уже Зосима с 24 августа, с 5000 детей Ленинграда, составлял 659 километров и Суроватый только качал головой, стиснув зубы. Нужна уже была Валина авиация. Та, которой она посвятила свою жизнь и теперь она удлиняла бытие самого Великого нашего советского города Ленинграда.

А пока, 18 августа 1941 года, Рутя искала в человеческом муравейнике, вокруг водонапорки, Веню и нашла его в лазарете в белом халате. А рядом с ним, с утра, была уже и приехавшая Фимма. Оба в марлевых повязках на лице. 50-местный лазарет Вени, с 12 июля превратился в 100-местный. А с 24 июля уже в 150-ти местный. Пришлось быстро делать рядом и второй, ещё на 150 мест. Поэтому, побольше старались отправлять прибывающих раненых солдат и гражданских, ещё дальше, через Тихвин, в Москву. Рядышком с ними были и Мариюшка с Железякой. Сильная медицинская бригада.
У Вени было «дежавю», его 1915 год, и опять фронтовой лазарет, но он был, теперь, постарше и опереться ему было на кого: за его плечами очень сильно крутила всеми своими стальными шестерёнками трудовая коммуна полковника Гризодубовой.
Рутя, ведомая медсестрой, подошла вплотную. Первой её увидела Фимма и пошла к ней навстречу обниматься: о-о-о, Рутечка моя! Все повернулись к ним. Рутяй была уже неузнаваемо худой и крепкой молодой женщиной, под метр восемьдесят ростом, выглядевшей лет на пять старше своих семнадцати. Рутя тут же бросилась к Вене, дрожа своим звонким голосом: час назад через станцию, на Тихвин, прошёл железнодорожный состав в сто товарных вагонов с 5000 детьми Ленинграда во главе с Зосимой и Тютей. Она сказала вам передать, что едет в Череповец, хотя ей говорили только до Тихвина и обратно, но она перепланировала по другому, она просит вашей помощи.
Просьба Зосимы для всех первомайцев - это был просто святой закон!
Веня, сняв белый халат и повязку, взяв Рутю за руку, на гужевых дрожках, которые сделал ему Кантемирович, с чёрным конём-фризом, поскакал во всю прыть, к Вале в горком.
А Валя уверенно и мощно крутила всеми колёсами волховского городского военсовета.
Веня стремительно, держа Рутю за руку, зашёл сквозь охрану Суроватого — его знали все бойцы НКВД и не мешали его передвижению нигде — прямо в штаб к Вале и к десятку офицеров вокруг неё.

Веня громко, привлекая к себе внимание: здравие желаю, товарищ полковник Гризодубова!
Валя оглянулась, оторвавшись от карты. Увидела его очень озабоченное лицо и сразу подошла к нему и Руте у двери.
Веня: разрешите в коридор на пару слов срочно.
Валя понимающе посмотрела в его тревожные глаза: пошли-пошли.
В коридоре была штабная сутолока, но по меньше.
Веня показывая на Рутю: час назад, через станцию, на Тихвин, ушёл товарный эшелон в сто вагонов с 5000 ленинградских детей во главе с Зосимой. Ей приказали только до Тихвина, но она (тут Веня постучал кулаком себя в сердце) твёрдо знает, что ей надо везти детей до следующей станции, в Череповец, а это ещё плюс 275 километров. Она просит вашей помощи довезти детей туда и там создать городской детский дом.
Валя: о-о-о, точно! Ух ты, как оно здорово, у неё, там, в Череповце, получится!
Это сообщение Вени, как тогда, в посёлке, на военсовете 23 июня, памятное слово Фиммы про первую мировую, вдруг, снова поставило Валю на ноги. Образно говоря, яркой солнечной вспышкой осветило ей такую сложную военную жизнь вокруг. Только что, за картой Ленинградской области, своевременно уточнявшейся каждые три часа отделом Суроватого, она поняла, что за взятием немцами Новгорода и перерезанием южной железной дороги Ленинград-Москва, должна последовать немецкая операция по отрезке Ленинграда и от второй, теперь уже восточной железной дороги с Москвой, через Волхов и Тихвин.
Вале и Суроватому, стало совершенно ясно — враг будет штурмовать Волхов сразу после Новгорода. А если не получится — а у него точно не получится, Валя это чувствовала внутренне каждый день, глядя в глаза, то Суроватому, то Вене, то, прибывшей вчера Фимме, теперь вот этой железной девочке Руте, в военной форме в 17 лет. То тогда лёгкой немецкой целью будет Тихвин, потому что там наших военных частей уже нет — все оттуда были на обороне Ленинграда. Тихвин был пуст с 18 августа. Молнией поняв всё это новое стратегическое положение в своей жизни, и радостно улыбнувшись, с прицоком каблуков о паркет коридора, Валя уже было заряжала свою правую ладонь в правое плечо Вени радостным бабахом, но он двумя руками держал её за правую руку широко улыбаясь: помилуйте, Валечка, не лупасьте меня, толька!
Валя, впервые с 25 июня, когда они рано утром прибыли в Волхов, громко рассмеялась на весь коридор. Все двери были открыты, шум мгновенно затих, а все штабные работники замерли на своих местах.
Валя дала себе секунду разрядки: ах ты, старый солдат, порадовал меня в кои то веки, хоть один человек!
И тут же, резким поворотом, она сходу в приёмную к телефонному аппарату: соедините меня с железнодорожной станцией Тихвина немедленно!
Соединили быстро, потому что Валю любили даже, не видевшие её никогда, телефонистки Ленинградской области, точнее того, что от области сейчас фактическиоставалось.
Валя железным голосом с искорками: кто у телефона? Кто-кто? Девушка немедленно позовите начальника станции.
Короткая передышка в трубке, во время которой Валя, вдруг, резко поняла, что весь её городской штаб замер и ждёт.
Она тут же очень громко в коридор крикнула: за работу товарищи, всё нормально, продолжаем!
Валя: товарищ начальник станции? Это с вами Герой Советского Союза полковник Гризодубова Валентина Степановна говорит. К вам через три часа подойдёт товарняк из Ленинграда из сто вагонов с 5000-ми, вы слышите с пятью тысячами
(!!!) голодных маленьких детей-ленинградцев!
Ваша задача, запоминайте, найти начальника эшелона Зосиму Петровну и её помощницу Татьяну, накормить детей всем, чем сможете, отдайте им все запасы и все свои продовольственные резервы! Прицепите к ним второй паровоз, и сцепкой, двумя паровозами, с охраной двух солдат с автоматами, надо отправить поезд быстро на Череповец, чтобы оставшиеся 275 километров они преодолели за восемь часов максимум. В Череповце их примут. Вы всё поняли, мой дорогой товарищ начальник Белоконь? Я завтра перезвоню и проверю вас лично!
Валя с большим удовольствием положила трубку, потому что она очень любила свою новую, с мая месяца, боевую настоящую подругу-сестричку Зосиму! Которая теперь стала Мамой для 5000 ленинградских детей — уму не постижимо! Этот посёлок Первомай, это какое-то собрание гномов, весело подумала она, в который раз, с мая месяца, хлопая в ладоши от удовольствия. Но рядом стояли и тяжело дышали от напряжённого волнения Веня и Рутяй. Валя отряхнулась от нервного взрыва, снова взяла трубку и спокойным голосом, внутренне улыбаясь: соедините меня, пожалуйста, с первым секретарём Череповецкого горкома партии.

Шелест: у телефона первый секретарь горкома Григорий Григорьевич Шелест.
Валя: с вами говорит депутат Верховного Совета СССР, Герой Советского Союза, полковник Гризодубова Валентина Степановна.
Шелест: здравия желаю, Валентина Степанова!
Валя: спасибо, Григорий Григорьевич. Просьба у меня к вам большая. Немцы взяли Великий Новгород вчера и теперь им до Ленинграда осталось всего 155 километров с юга по автотрассе. Это танкам на два дня пути по асфальту. Но сегодня утром мои девушки-бойцы ОСОАВИАХИМА успели погрузить 5000 детей-ленинградцев и отправить товарняком в 100 вагонах на Волхов, где я сейчас нахожусь с 25 июня, потом, через Тихвин, повезут их к вам. Прошу вас, вышлите навстречу им на всех парах самый сильный паровоз, чтобы побыстрей детей привезти в ваш город. Старшая там Зосима Петровна и Татьяна её дочь-помощница. Потом детей всех надо на станции одной большой группой разместить в подходящем им в вашем городе месте, не раскидывать их по учреждениям. Чтобы начинать организовать, вы сами понимаете, питание и спокойное проживание с обогревом, видимо до весны, поэтому очень важно укомплектовать их зимней одеждой. Затем поезд надо наполнить всем, что вы сможете передать мне, сюда, в Волхов: от оружия, обмундирования до продовольствия, инструменты и сотни четыре добровольцев мужчин народного ополчения, желательно коммунистов и комсомольцев, с винтовками и полными патронташами. У нас тут уже горячо, после Новогорода, немец наступает на наш Волхов. Пока нам железку не перерезали — помогите нам. И как у вас дела с аэродромом? Сколько есть самолётов?
У Шелеста, доблестного и орденоносного кавалериста-командира времён гражданской войны, волосы встали дыбом от таких страшных новостей, но он взял себя в руки и жёстким голосом ответил: вас понял, Валентина Степановна, паровоз сейчас же отправлю навстречу вашему поезду, детей приму, всех размещу одним подразделением под руководством вашего бойца Зосимы Петровны, питанием и зимней детской одеждой обеспечу каждого. У нас полным ходом идёт в городе запись в добровольцы. Специально для Волхова сформирую рабочий отряд в 500 штыков и они к вам 26 августа в 18-00 часов прибудут этим же товарным поездом обратно. В который я начну сейчас собирать вам припасы, поэтому только на 26-ое августа его прибытие к Вам. Сейчас к вам в Волхов вышлю своего связного на самолёте У-2, где вы точно находитесь в Волхове?
Валя: сердечно порадовали меня, Григорий Григорьевич, благодарю вас от всей души! Мой ориентир в Волхове старая водонапорная башня. Так сколько у вас самолётов всего?
Шелест: стыдно сказать, только десять штук и плюс в ремонте ещё стоят девять. Но лётчиков ни одного — все ушли на фронт, я оставил, успел, себе только связного. И механиков классных тоже нет, два тракториста старика-работника.
Валя: а-а, ничего, мне тоже за очень-очень многое стыдно сейчас перед нашими советскими людьми. Шлите мне срочно лётчика, я вместе с ним прилечу к вам, а потом сама от вас улечу на другом вашем рабочем самолёте, я умею ими управлять. Сейчас вызову из Ленинграда двадцать своих девчонок-пилотов ОСОАВИАХИМА и будем на вашей базе создавать авиатранспортный полк, если Тихвин немцы всё-таки у нас захватят и отрежут Ленинград от страны по суше. Будем летать к ним по воздуху.
Шелест: служу Советскому Союзу !
Валя просто замерла от удивления и такого военно-оперативного, великолепного, дружественного и понимающего отношения к себе и военной ситуации. Сама ему громко ответила: служу Советскому Союзу!
Рядом уже стоял Суроватый, улыбаясь услышанному, в этом накале негатива за последние 55 суток, наконец-то сюда в Волхов, пошли светлые импульсы - Череповец с нами, готовят нам пополнение в 500 штыков народного ополчения и особенно хороша идея авиатранспортного полка, и дети-ленинградцы все 5000 будут спасены и защищены.
Валя положила трубку и тут к ней бросилась обниматься сияющая и плачущая от счастья Рутя: спасибо большое, Валечка, вы спасли 5000 детей! Мы с Зосей десять эшелонов за август отправляли на юг через Новгород, ни один весточку не подал о прибытии, сорок тысяч детей... Она не договорила, но все и так хорошо поняли, что она хотела сказать. Валя крепко обняла её и тоже разрыдалась...40000 детей пропало...какой кошмар!
Потом отжала Рутю обратно к Вене: подожди, ещё не всё!
Взяла опять трубку телефона: моя дорогая Дуся, соедини меня, пожалуйста, с ленинградским комитетом ОСОАВИАХИМА.
Валя, держа трубку, услышала сквозь шум, чей-то голос и спросила: кто со мной говорит?
Ответил сильный, но женский голос: Валентина Степановна, вы где? Мы тут…
Валя поняла что это кто-то родной: Катя ты?
Света: нет, это её подруга Света, ваша лётчица!
Валя: ой, прости Светульчик. Запоминай — два дня на сборы и срочно на грузовике тридцать дечонок-лётчиц везите ко мне в Волхов, создаём авиатранспортный полк под моим командованием. Запомни, я сейчас в Волхове в горкоме партии, у меня тут штаб с 25 июня, звоните, если что, прямо сюда. Но лучше сразу действуйте.
Света бодрым сильным голосом: так точно, товарищ полковник, всё будет великолепно исполнено и кладя трубку, уже зычно кричала кому-то в коридоре: бабы, мигом всем строиться, Валечка звонила!
Валя от радости аж подпрыгнула — вся её длинная ленинградская работа в ОСОАВИАХИМЕ по лётному делу с женщинами, с 1937 года, для создания своего большого транспортного авиаполка лётчиц-женщин, теперь, точно выстрельнула в цель, да ещё таким роскошным образом с пользой для всей страны и Ленинграда!
Она уже наливала правую руку на Веню, но ему повезло — рядом стоял Суроватый. И Валя, ухватившись за его широчайшие плечи, начала подпрыгивать вверх, громко и звонко на весь штаб крича: летим бомбить фрицев, ура-ааа! Летим бомбить фрицев, урааа!
Мда, второй раз за час, сегодня, весь её волховский военный штаб замер и, честно говоря, наслаждался своими ушами таким сильным приятным женским голосом и ещё более приятным от него сообщением!
Затем, она оправилась в своей синей военной авиаформе. Развернулась к Вене с Рутей: будешь со мной лётчицей?
Теперь настало время Рути. Она радостно и громко захлопав в ладоши: да, да!
Третий раз штаб получил моральный позитивчик и это всего за час.
Ну и сюрпризом всего этого бодрого дня, к вечеру, около 18-00 часов, в Валин городской штаб, в лётной форме влетел, точнее, вбежал по лестнице на второй этаж, сам генерал-майор Павел Прокофьевич Кобелев.
Они тут же с ней в штабе, решили по-ротно создавать Волховский полк народного ополчения. Начали метить на карте, где рыть, после захвата Новгорода 15 августа, первую линию городских укреплений. Валя доложила ему про Череповец.
Кобелев от удивления, приподнялся с места: ого, авиатранспортный полк хочешь формировать?!
Валя посадила его обратно на стул, поглаживая по плечу: тридцать моих лётчиц приедут из Ленинграда, надо будет их одним грузовым самолётом перебросить в Череповец и там начнём формирование авиаполка, я во главе, хочешь давай ты.
Не ровён час, перережут фрицы железку из Ленинграда на Москву ещё и у Тихвина, тогда у нас одно спасение для города будет наш авиаполк. Согласен?
Кобелев, её друг и надёжный товарищ, родной Пафнутьевич, опять увидел, внутренним взором, всю правду её слов. Теперь они вообще не расценивались им как женские фантазии или странные эмоции-флуктуации депутата ВС СССР.
На всём западном фронте, а тем более под Ленинградом, да и везде по стране, творился такой кошмар, в середине августа 1941 года, что вот эта славная Героиня Валя была, чуть ли, не единственным Светлым островком Разума на сотни километров вокруг него, генерал-майора, хотя должно было быть всё наоборот.
Внезапные появления московского генерал-майора всегда резко отрезвляли и, без того, стремительно шуршавший штаб в волховском горкоме, родной Вале. коммунистической партии. Особенно, когда Валя провожала его потом вечером по коридору, под руку, до выхода из здания на автотрассу, где милицейский патруль уже ждал сопроводить его к самолёту «У-2», на котором он очень любил летать, но вторым номером, сзади пилота, как пассажир. Пилот был очень опытный, поэтому генерал взлетел ночью, при Луне, с грунтовки. Проводив его, Валя, с радостью вспомнив, снова позвонила около 23-00 часов в Ленинград.
Света тут же ответила: ленинградский ОСОАВИАХИМ на проводе!
Валя: привет Светуль, это я. Ну что там со списком?
Света: о-о-о, как хорошо, что вы позвонили, Валентина Степановна, у нас не получается 30 человек, а минимум 118-ть девчонок хотят под ваше командование. И машин к вам в Волхов из Ленинграда у нас тоже нет. Говорят, что враг, очень насел на Шлиссельбург и вот-вот последняя восточная дорога из Ленинграда к вам, в страну, просто жёстко оборвётся.
Валя озабоченно, закусив губу: повиси на трубке.
Позвала Суроватого: сколько у тебя крытых грузовиков забрать из Питера 230 человек женщин-лётчиц и детей, чтобы потом привезти сюда ночью?
Суроватый: справимся. По тридцать в кузове - это восемь машин.
Валя в трубку Свете: Светульчик, такой приказ вам. Завтра к 22-00 часам всем 118-ти девчонкам со своими детьми, даже по двое-трое если будут, быть в селе Колтушах, на юго-востоке Ленинграда, у трассы на восток, с вещмешками в военной или в тёмной форме одежды со всеми документами. К вам приедут восемь моих машин из Волхова, водители все будут военные, из НКВД с синими кубиками. Они отвезут вас прямо ко мне. Ясно?
Света: так точно, наш любимый товарищ полковник!
Валя положила трубку: говорят, что враг насел на Шлиссельбург, подготовь машины, вооружи водителей. Пусть берут побольше гранат, пулемёты и автоматы, и на моих девчонок тоже, запаску.
Суроватый, почёсывая очень уставшую голову с красными от бессонницы глазами, к Валентине: а как мы с тобой умудрились не попасть в такой мрачный котёл?
Валя показала на сидевшую вместо секретаря боевую девушку Рутю: гномы спасли. Кстати, возьми её в штат, посели сейчас здесь в горкоме, выдай сухпай на месяц, научи с наганом и ножами, вооружи личным оружием, будет она пока моим ординарцем-защитницей, а потом станет и лётчицей.
Неожиданно Рутя встала из-за стола по стойке смирно: служу Советскому Союзу!
Валю как молнией: вот их поколение победит фрицев! Благодаря их силе победим!
У Суроватого накатились слёзы, но не пролились: будет сделано Валентина Степановна!

А в это время, к 23-00 часов, преодолев, наконец-то, 110 километров из Волхова, поезд Зосимы подъезжал к Тихвину. Перрон был ярко освещён, вдоль него, с расчётом на сто вагонов, стояли женщины с какими-то ящиками и вёдрами.
Тютя, задолго до этого, ловко проделала в их, самом первом вагоне, выход на крышу и они с Зосимой внимательно оценивали всю ситуацию на станции с крыши вагона.
Зося поняла и радостно крикнула: Валя сработала! Это всё моя Валечка!
Она, с Тютей, спрыгнули обратно в вагон. Вокруг, повалом, на сене, спали дети, утомлённые и уставшие с 9 утра в пути. Зося открыла широкие двери своего вагона в поезде и помахала фонариком навстречу большой группе встречающих на перроне. Начальник станции товарищ Белоконь сразу её понял, ответил своим фонарём. А паровозик медленно вытягивал очень большой состав далеко вперёд, за длину перрона станции. Когда первый вагон поравнялся, Белоконь, идя рядом, держась за его ручку, крикнул: вы, товарищ боец Зосима из ленинградского ОСОАВИАХИМА?
Зося: так точно, товарищ начальник станции!
Белоконь: у меня приказ от Валентины Степановны накормить ваших детей и мои бабоньки хотят с ними ехать по одной или по две в вагоне, вы не против?
Зося от радости заплакала: спасибо большое, дорогой товарищ, а то мы вдвоём как справимся с 5000-ми детей, они и так с семи утра на ногах без еды?!
Белоконь: понимаю вас очень хорошо. А что с Новгородом, действительно его взяли немцы?
Зося утирая слёзы: да, 17-ого августа были последние бои.
Белоконь: сейчас к вам прицепят второй паровоз для скорости. У вас впереди ещё 275 километров, а станций особых там уже не будет. Валентина Степановна приказала мне вас доставить к 8-00 часов утра в Череповец. А там вас уже ждут — она так мне сказала. И вот вам от Валентины по её приказу револьвер и коробка патронов, а то вы, вообще, без оружия. Солдат у Белоконя для охраны поезда не было. Но сбоку подошёл местный дед-партизан, его старый товарищ по гражданской, и дал Тюте в руки винтовку с тридцатью патронами, а Зосиме хорошую двухстволку с целой сумкой патронов.
Через полчаса поезд, загруженный 110-ью новыми пассажирками из бабушек и мамочек Тихвина, с сухпаем, домашней едой, бидонами воды с кружечками в каждый вагон, с тягой в два паровоза, по сцепке, начал набирать ход на восток.
И действительно, даже к семи утра, благодаря сцепке с третьим паровозом из Череповца, встретившегося им ночью на путях, все они прибыли в Череповец. Там их тоже уже ждали, впереди всех секретарь Шелест, и, на перроне, около ста человек, в том числе врачей. На привокзальной площади стояли 120 грузовиков с водителями под погрузку в подготовленное большое помещение городской детской больницы из трёх корпусов.
Закипела самая важная работа — спасение Будущего страны во время войны!

Часть восемнадцатая: 1942-й год в Череповце.

* * *

К 15 сентября бои у Киришей, в 56 километрах от Волхова, стали настолько тревожными для всех, с настоящими потоками хлынувших оттуда, с юга области, беженцев, что, наконец-то, в Волхове встал настоящий военный штаб одной из армий Волховского фронта. Потом рядом второй, а потом и третий, по счёту, от ещё одной советской боевой армии. Пошла в городе совсем другая строго военная музыка.
Поэтому, 15 сентября, вечером, в 18-00 часов, Валя созывает очередной, как она сказала Вене и Фимме, военный совет, теперь не поселковый, а всего своего военно-полевого волховского лагеря, трудовой большой коммуны на восемьсот пятьдесят человек, с местными горожанами и с прибывшими ополченцами из Череповца от Шелеста.
Валя, вместе с Суроватым, осмотрелась по присутствующим. Было более ста сорока человек, вместо тех 15-ти всего, поселковых, 23 июня. Руководил организацией и подготовкой Веня, все подходили к нему уточнялись и занимали свои рабочие, как она поняла, места полукругом. Валя встала посмотреть на всех сразу, почувствовать душой мелодию этих всех родных ей сердец. В лазаретском полублиндаже добавили фонарей, это был уже четвёртый по счёту, только что отстроенный новый, ещё без коек, на пеньках-стойках.
Странное чувство охватило Валю, взгляды людей были такие жёсткие, точные, ясные, суровые, но умные и человечные, одновременно. Душа её затрепетала от радости. И тут она поняла — это были взгляды Победителей. Тех, кто обязательно дойдут до Победы, а благодаря этой коммуне, большой цены за Победу им платить не надо, ведь боевые товарищи всегда им помогут. Также, как помогли Зосиме с 5000-ми её детишек, теперь мирно живущих в Череповце — Валя туда летала уже семь раз за три недели на своём новом рабочем УТ-2 от Шелеста.
Внезапно, как всегда, сюрпризом, в блиндаж зашёл генерал-майор Кобелев Павел Пафнутьевич. Не сдерживая себя от радости, Валя вскрикнула: Пафнутьевич пришёл, ура, товарищи! Он снял дождевик и все слегка улыбнулись. Да это был самый-самый настоящий Генерал с чёткой выправкой и он был здесь с нами. Вместе!
Она протянула к нему руки: иди к нам!

Пока генерал привык к освещению, он резко понял, по выражению присутствующих, многих в тени Валя просто не видела, что здесь сейчас будет очень важный разговор о будущем.
Валя: дорогие товарищи, открываем наш пятый с 15 мая 1941 года, военный совет. И второй, по счёту, волховский. Сегодня, она кивнула на Суроватого, мы получили достоверные сведения, что враг занял Кириши и теперь до Волхова ему осталось всего 56 километров. Поэтому в городе начали активно работать три военных штаба трёх советских штатных укомплектованных армий и нам с вами надо теперь хорошенько подумать - как нам быть дальше? Вы все хорошо знаете, мы, с 25 июня, здесь, в Волхове, подготовили этим трём армиям крепкий тыл. И это не только вот эти четыре лазарета-блиндажа и несколько сотен метров укрепленных, эшелонированных, оборонительных позиций вокруг города. Но и тысяча с лишним привезённых рабочих-ополченцев из Череповца, две с половиной тысячи местных ополченцев-рабочих, полностью вооружённых и хорошо пристрелянных нами на полигонах. Это и укреплённые военные склады с продовольствием и сухпаем. А также привезённая поездами вся остальная помощь, особенно медикаменты, из Череповца. Она показала рукой на сидящего рядом с ней за столом генерала: к нам непрерывно шла просто неоценимая помощь от нашего старшего товарища генерал-майора Кобелева Павла Пафнутьевича, моего защитника и помощника.
Все мы помним 18 августа и спасение нашей Зосей, Рютей и Тютей 5000 ленинградских детишек, которые теперь уже 21 сутки подряд, благополучны в Череповце под крылом у 145-ти Мамочек Зосимы. Дети спасены!
Успели мы вывезти из Ленинграда и наших прекрасных девушек-бойцов ОСОАВИАХИМА, моих 118 лётчиц с 230-ью своими и чужими детишками. Все они теперь, с 28 августа, тоже в Череповце. А благодаря горкому этого города, все наши лётчицы теперь на местном аэродроме ремонтируют, готовят к боям двадцать самолётов, из которых 15 уже готовы…
Генерал добавил: сегодня туда прилетели ещё двадцать машин с фронта, отремонтируем и они будут наши.
Валя радостно захлопала в ладоши, все дружно и горячо поддержали её своими громкими сухими аплодисментами.
Валя продолжила: поэтому я, благодаря присутствию нашего генерала, предлагаю рассмотреть на повестке дня только один вопрос — формирование нашего авиатранспортного полка в Череповце и, соответственно, наш организованный срочный переход туда по железной дороге — немцы уже рвутся к Тихвину. Поэтому давайте по-военному в Протокол №5 от 15 сентября 1941 года занесём следующее: создать авиатранспортный полк в составе 40 машин и 118 ленинградских лётчиц ОСОАВИАХИМА с полным тыловым обеспечением и ремонтной командой.
Командиром полка назначить полковника Гризодубову Валентину Степановну.
Комиссаром полка назначить полковника Суроватого Артёма Васильевича.
Замом по тылу бойца ОСОАВИАХИМА товарища Фимму Иванову.
Замом по медчасти бойца Вениамина Иванова, он же наш с вами дед Архимед.
Зампотехом полка нашего бойца и кузнеца Кантемировича.
Завскладом бойца и нашего мельника Пальчикова.

Начштаба у нас будет боец и наш комсорг Ломоносов.
Стройбатом будет руководить наш боец и плотник Кулибин.
Ротой боевого охранения будет командовать боец Турусов Пётр.
Приказываю всем: начать погрузку в вагоны!
Валя обратилась к Суроватому: Васильевич, послушай, всем нашим поселковым, и волховцам, и череповчанам, что работают с нами, надо срочно выписать солдатские книжки красноармейца, их жёнам и детям приписание к моему авиаполку.
Своих нигде и никогда не бросаем, собираем по зёрнышку нашу Победу!
Валя захлопала в ладоши в знак окончания собрания, все встали, захлопали, а потом дружно пропели Интернационал.
Суроватый тут же с Веней, Ломоносовым и Фиммой начали составлять списки и формировать завтрашний первый эшелон на Череповец. Суроватый передал, три дня назад, командование волховским городским отделом НКВД своему местному заместителю, поэтому был полностью свободен и даже надел форму старшего политрука с красными кубиками, вместо своей обычной синей формы лётчика. Работы было на несколько часов — больше восемьсот пятидесяти человек надо было очень аккуратно и точно, без ошибок, частично оформить в свой авиационный полк и, одновременно, второй частью, в волховский полк народного ополчения. Развести весь личный состав в два разных подразделения. Один из них посадить на эшелон и быстро увезти.
К Вене подошёл его заместитель-хирург по волховскому лазарету. Вместе с ним ещё четверо местных, привлечённых Веней к работе, врачей. Им всё было понятно.
Заместитель сердечно пожал ему руку: спасибо за вашу науку и нашу подготовку! Теперь будем достойно держать ваш уровень военно-медицинской помощи!
Веня обнял его, а потом всех остальных.
Веня: мы ещё к вам прилетим, поможем.
Валя подошла к своему генералу Пафнутьевичу.
Тот внимательно смотрел на неё: ты считаешь, что положение с Волховым настолько опасно?
Валя: мы тут по радио перехватили несколько немецких депеш — немцы хотят любой ценой, через Волхов, прорваться к финнам на севере и соединиться с ними своими фронтами. Значит тут будет очень жарко.
Генерал: хорошо, я лечу в Москву и буду оттуда помогать тебе формировать твой авиаполк.

Наутро, так как всю ночь, грузили самое ценное — Мамочек, детишек и провиант — поезд из ста, всё тех же ленинградских товарных вагонов, на сцепке из двух паровозов, ушёл на Тихвин. А Валя с Суроватым были к обеду уже на станции Тихвин на виллисе и вот, наконец-то, она познакомилась с начальником станции Белоконем — он ей сразу понравился своей чёткостью и сухой стариковской суровостью.
Первый товарняк её авиаполка прошёл через Тихвин в 14-00 часов 16 сентября не быстро, но и не медленно. В него погрузились также и волховские беженцы, тоже мамы, бабушки с детьми. Он был хорошо гружённым. Очень ценным грузом.
К 21-00 часам вечера поезд прибыл в Череповец, а там его уже ждала Зосима. Все Мамочки с детьми и беженцы направлялись череповецкими машинами в детдом. А Кулибин, Ломоносов и сорок поселковцев, тех самых всадников 21 июня, с топорами и пилами, пешим строем пошли в Череповецкую городскую детскую больницу, где в трёх корпусах и был размещён весь ленинградский детдом.

Валя, в Тихвинском горкоме партии, вместе с Суроватым, с тревогой собирали скупые данные о событиях на фронте — понятно, что он приближался к Тихвину неумолимо. Поезда начали свою гонку. Сутки в Череповец и сутки обратно в Волхов. В Волхове погрузка и обратно в Череповец. На третьем поезде Валя привезла свой виллис с Суроватым в Череповец и теперь, с 27 сентября 1941 года, была уже здесь на постоянной основе. На аэродроме создала штаб авиатранспортного полка и начала тренировочные вылеты 118-ти своих лётчиц-ленинградок. А Кантемирович и рабочие Череповца ремонтировали все 40 наличных самолётов, а потом, к первому ноября, к ним на аэродром, своим ходом добревали, на одном двигателе, и другие разбитые фронтовые машины всех типов, от истребителей до тяжёлых бомбардировщиков. Их всех надо было прятать под навесы и там хорошо маскировать. И потом уже только пытаться ремонтировать. Порой, из трёх разбитых в бою машин, собирали только одну.
Остановившись в 17,5 километрах от военного лагеря Гризодубовой и Вениных лазаретов в Волхове, немцы так и не соединились с финнами 25 ноября 1941-ого, и не только потому что, все силы бросили на взятие Москвы. Но не взяли и её.
Им её никто не отдал. Кутузова тогда не было.
Череповец, как новое место дислокации, начался для Валентины Степановны 27 сентября, не по её желанию, а под давлением тяжёлой ситуации на фронте.

Историки 20 века пишут, об это периоде, что «в марте 1942 года ей поручили укомплектовать 101-й авиационный полк дальнего действия. Тот самый, чьи крылья несли оружие и продовольствие партизанским отрядам Ковпака, Сабурова и Федорова. В состав полка включили летчиков, которые летали еще с отцом Гризодубовой и тех, кого Гризодубова самостоятельно подготавливала в предвоенные годы.»
Естественно, что ей поручили это тогда, когда на 90% она всё уже сделала сама. В марте 1942 года, увидев её результаты в Череповце, при поддержке генерал-майора Кобелева П.П., во исполнение Постановления Г.О.К.О. №1392/СС от 5.3.1942г., об Авиации Дальнего Действия, Приказа Н.К.О. №0056 от 18.3.1942г., Приказа АДД №001 от 6.4.1942г., Гризодубовой В.С. передали 15 апреля 1942 года подмосковный аэродром «Чкаловский» для формирования 101-ого Транспортного Авиационного полка Дальнего Действия.
Историки пишут, что «перед 101-м полком ставили самые сложные задачи. Предстояло пробиться к далеким целям в тылу противника и отражать атаки фашистских истребителей. Техника была несовершенная, летать приходилось в любую погоду и выходить на цель без ошибки. Гризодубова постоянно вылетала на боевые задания в составе эскадрильи бомбить врага, оказывать помощь партизанам. Сохранился немецкий плакат с надписью: "Бандиты авиаэскадры Героя Советского Союза Гризодубовой бомбят мирные немецкие города." За её голову фашистами была назначена награда в один миллион рейхсмарок.
Историки пишут: «В одиночку, управляя военно-транспортным, без пулемётного вооружения, самолётом «Ли-2», Валентина совершила с мая 1942-ого по июль 1944 года около 200 боевых вылетов, большая часть из которых были ночными,
с опаснейшими посадками на партизанских аэродромных площадках в тылу врага. За время этих вылетов, из вражеского тыла она эвакуировала около 4 тысяч детей, что характеризует её заслуги перед Родиной, как выдающиеся и неоценимые, ведь стоит ли спорить, что во все времена дети были и будут главным достоянием и главной надеждой России. Именно этим спасённым детям предстояло затем с 1945-ого года, восстанавливать страну после войны, крепить её оборону, создавать самую мощную в мире промышленность."
Это был первый случай, когда командиром мужского полка была назначена женщина. В командовании авиации были тогда только мужчины, некоторые из них ревностно относились к работе Гризодубовой. В письме мужу с фронта в 1943 году, она сообщала: «…Если бы они могли, то просто съели бы меня живьём! Косность, дикое мужское самолюбие! Нужно ещё много, много лет, чтобы наша партия вытравила эти пережитки капитализма из мужского мозга. Если «баба» взялась не за своё дело. Если (еще больший грех для неё) она имеет здравый ум, видит безобразия и прямо говорит об этом, то принимаются все меры и создаются условия, чтобы она сама отказалась от всего и ретировалась к домашнему очагу. Причём все это делается с любезной улыбкой…».

"За два года войны, рискуя в каждый вылет своей жизнью, даже не на 100, а, порой, на тысячу процентов, командир мужского авиаполка была удостоена только орденом Отечественной войны. Полк получил почётное наименование гвардейского, а после боёв под Ленинградом стал именоваться «Красносельским». Когда в списке представленных к медали «За оборону Ленинграда» не оказалось командира, лётчики отказались принимать медали. Конфликт разрешился после личного визита командира корпуса Виктора Ефимовича Нестерцева, который вручил медаль Гризодубовой, и тогда её подчинённые согласились на вручение наград.» (конец архивной цитаты)

Часть девятнадцатая: с 1944 года и до конца войны.

* * *

Там же в хрониках истории 20 века нам пишут: «Эти обстоятельства вынудили Валентину Степановну летом, в 1944 году, обратиться напрямую к Верховному Главнокомандующему страны И.В.Сталину, о том, что её непосредственный начальник, командующий Авиации дальнего действия, генерал А. Е. Голованов трактовал, в своих мемуарах, как жалобу лично на него. Из архивных документов явствует, что обращения Гризодубовой и Голованова в ЦК ВКП(б) датированы одним и тем же днём: вероятно, Голованова оповестили о содержании письма Гризодубовой и её обращение к Сталину передали вторым, поставив её тем самым в невыгодное положение. В результате проведённого расследования, жалоба Валентины Степановны была признана необоснованной, после чего Гризодубову вывели из состава Авиации дальнего действия, а в её полк назначили другого командира. С 5 ноября 1944 года он был преобразован в 31-й Гвардейский Авиационный Красносельский Краснознаменный полк Дальнего Действия, согласно Приказа Н.К.О. №0361 от 5.11.1944г.» (конец цитаты)

В исторической архивной справке, безусловно, цифра в 4000 детей поражает, но не удивляет. За 200 своих ночных вылетов, в среднем, ей удавалось спасти по 20 детей с мамочками и ранеными бойцами одновременно. Чисто детских миссий никогда у неё не было. Но сам факт, что она всегда, целенаправленно, собирала и спасала детей, позволяет нам понимать, что у неё было кому их передать в надёжные руки по возвращении с передовой в тыл.
Ещё в конце 1940-ого года, она в письме мужу с большой грустью сообщала, что из 49000 обращений граждан к ней лично, за 3 года, как она стала депутатом первого Верховного Совета СССР, ей удалось смягчить судьбу около 4800 человек. Но самым трудным оказалось, не просто вывести их из застенок, а устроить в нормальную жизнь с белыми билетами врагов народа и жёстко осуждённых по политстатьям.
Также и с детьми в 1942-1944 годах, увезти их на самолёте ночью, сквозь огонь немецких зениток, ещё, кое-как, можно было, но кто именно стал бы заниматься детьми в тылу, в это страшное военное время даже для здоровых взрослых?

Поэтому ленинградский детский дом Зосимы в Череповце становился, с каждым месяцем, просто «на вес золота», настолько всё там кипело и шуршало, благодаря её опыту и всей оставшейся, вокруг неё сплочённой, опытной, поселковой первомайской коммуне. Она забрала к себе из авиаполка Гризодубовой в ноябре 1941-ого, Веню, Фимму, Кантемировича, Пальчикова, и даже Рутяй. Ей надо было строить склады, ангары и казармы для жизни детей. Весной и летом сеять и собирать урожай для прокормки огромного детского городка. А Гризодубова привозила и привозила ещё и ещё новеньких детишек, даже грудничков.
К маю 1944 года, в детдоме было уже 9000 детей и около 1000 человек обслуживающего персонала. Медицина была под надёжным попечением Вени, Фиммы, Мариюшки, Железяки и ещё двух десятков медсестёр.

После того, как в августе 1944 года Гризодубову сняли с командования авиаполком, это можно было расценить двояко: и как спасение от неминуемой гибели, однажды, в ночном бою от мессершмитов или зениток, и как признание заслуги во спасение ею стольких детей, о чём все конечно знали, вплоть до Сталина.
Генерал-майор Кобелев и первый женский состав авиаполка Гризодубовой ушёл на Ленинградское направление, снабжать город боеприпасами и продовольствием, защищал «дорогу жизни». Лётчицы-ленинградки знали свой город, поэтому до самого конца блокады в феврале 1944 года, под командованием Кобелева, летали на помощь любимому Ленинграду. Чему были очень довольны. А Валя была довольна тем, что им хорошо. Но потери у них были большие — к маю 1944 года из 118 лётчиц, в строю, оставалось только 28-м. Раненых по госпиталям, но живых лётчиц ещё 37-м. Гризодубова забирала их воспитательницами в свой детский дом в Череповец, тем более, что там жили и дети этих самых лётчиц и сироты погибших.
Что делать Гризодубовой с сентября 1944 года, когда её уже полностью сняли с должности командира авиаполка?
Она, вместе с Суроватым вернулась в Череповец, к своему товарищу генералу Кобелеву, в свой родной ОСОАВИАХИМ,
к своим родным поселковцам, к боевым подругам Зосиме, Фимме и всем-всем остальным, настоящим, своим боевым товарищам. К умнику-деду Архимеду, к «умнику в квадрате» Ломоносову, мастерам золотых рук Кулибину и Кантемировичу, мельнику Пальчикову и всем её любимым Мамочкам. Похудевшим сильно, но жилистым. Однажды, летом 1944-ого, она случайно, по дороге, увидела эти стальные жилистые струны в работе, когда семь Мамочек дружно вытаскивали перевернувшуюся грузовую машину из кювета. А затем обратно закидали в неё тридцать мешков с зерном для детдома. С этими людьми Валентине было спокойно смотреть врагу в лицо, не с генералом Головановым или как там его кличут, этого глупого дурака... С войной в сентябре 1944 года уже всё было ясно — немцам смерть!

Вся страна, с января 1943-ого года, встала единым военно-полевым лагерем, с мощным много эшелонным тылом и двинулась огромной боевой колонной на запад! На штурм Берлина!
Блокада Ленинграда была прорвана взятием Шлиссельбурга ещё в феврале 1943-ого, но полное снятие блокады осуществилось только к февралю 1944-ого.
Весть об этом сразу дошла до Вени по радиоприёмнику и тут же передалась остальным первомайцам в череповецком детдоме. Вечером Фимма с Веней, отдыхая на своих кроватях, обсуждали это очень уставшими, тихими, но весёлыми голосами. Вывод был один: надо возвращаться в посёлок и всех 9000 детей понемногу, не сразу, вести на возрождение города Ленинграда из пепла его 900-дневной блокады.
К маю 1944 года, обсудив это с оставшимися в строю в Череповце на аэродроме, лётчицами-ленинградками, начали готовить разведку на местности, вылетом самолёта. Но тут прилетела Валентина с новой партией детей в 30 душ из Беларуссии, от партизан. Поэтому, уже в детдоме, после того, как она отоспалась и хорошенько перекусила, смогли с ней обсудить детали разведки и десанта в посёлок, обратно.
Но она вся была, в мае 1944-ого ещё на войне и как раз у Вали сильно накипали свои проблемы с её командиром генералом Головановым. Поэтому, пока, идею отложили, чтобы Голованов не использовал это против неё.
И уже в сентябре, когда она уже окончательно и бесповоротно освободилась от Голованова, от его авиаполка, Валя переехала с Суроватым в Череповец к генерал-майору П.П.Кобелеву. А тот уже собирался к передислокации своим ленинградским транспортным авиаполком на освобождённые ленинградские аэродромы, которые только что привели в рабочий полётно-взлётный вид. Валя должна была лететь с ним.
Но, перед этим, взяла у него самолёт «Ли-2» и 16 сентября 1944-ого, раненько, с утреца, в двадцать два человека развед-десанта, поселковским составом, вылетели из Череповца прямо на посёлок.
Длина пути в один конец по прямой 378 километров. Погода ясная. На душе у Фиммы и Вени, как и у других поселковцев, было трепетно. Веня всех предупредил, что может быть просто пожарище, перепаханное снарядами и минами. И такого внизу действительно было много, точнее — всё! Сориентировались по реке Волхов, потом, по выгоревшему до тла, в боях 1941-ого года, райцентру Кириши. И от него, взяли вправо, в леса. Фимма просила Валю лететь медленно, напряжённо собирая информацию своим взглядом по местности под самолётом. Летели низко. Хорошо, что так,- подумал Веня.
Фимму интересовал, и посёлок Первомай, и Марьина Пустошь, в девяти километрах рядом, среди леса. Увидели, что посёлок был сожжён, но вот в Марьино, почему-то, оставалось ещё пять-шесть домиков целых и там были люди. Сели самолётом на поляну рядом, по-партизански. Вышли все с оружием наготове. Фронт ушёл с полгода, если не больше, с этих лесных мест на запад, но бережёного и Бог бережёт, подумала Фимма.

Делегация была солидная, двадцать два штыка, даже Суроватый был рядом, с пулемётом на плече и двумя коробками патронов, просто так, висевших на спине. В домиках забегали люди. Вышел навстречу старый дед, но не прежний староста.
Фимма: дед, а где все люди?
Дед: вот всё что осталось, пришлые три семьи, а коренных жителей только трое: я, бабка и внучка.
Фимма: а остальные вернутся?
Дед: врятли, немцы их угнали с собой на запад, многих расстреляли за побеги и как партизан, молодёжь всю, так вообще, ещё в 1942 году весной увезли в Германию на работы.
Фимма: понятно. Позови всех-всех.
Через минут десять собралось с пяти избёнок восемь человек с дедом, его бабой и внучкой. Мужиков не было, трое женщин и двое подростков лет по двенадцать.
Фимма подумала: контингент нам подходит!
Торжественно выступила перед ними: «Товарищи освобождённые от фашистского ига Советской Красной Армией, граждане СССР, наступает горячая пора восстановить всё наше, порушенное фашистскими гадами, хозяйство и начать нашу жизнь заново, на ещё более высоком уровне! Мы все представители череповецкого детдома с 9000-ми детей-ленинградцев, которых мы успели эвакуировать в августе 1941 года. Теперь нам надо возвращаться на возрождение Ленинграда, но там сейчас развалины, пусто и голодно. Поэтому решением Героя Советского Союза, полковника Гризодубовой Валентины Степановны (Фимма указала на неё рукой) именно здесь в Марьиной Пустоши, мы, все вместе, начнём создание новой продовольственной базы Ленинграда, чтобы люди там могли нормально жить. Сейчас мы оставим вам наших двенадцать первых поселенцев, мужиков-строителей. А затем сюда начнут прибывать и все остальные наши товарищи, но самое главное — приедут весной 9000 детей-ленинградцев. Поэтому сердечно прошу вас поддержать всей душой нашу работу по возрождению нашей страны из пепла войны к новым высотам Коммунизма!»
Дедовская бабуля, с воодушевлением, захлопала в ладошки, вместе с ней внучка, а потом и все остальные.
Кулибин, Кантемирович, Ломоносов, Пальчиков, Железяка, Турусов и ещё шестеро коренастых плотников, разом опустили на землю свои большие вещмешки с плеч, с торчащими из них ручками двух топоров у каждого. Суроватый отдал Петру Турусову, из рук в руки, пулемёт и патроны, а у них, первых десантников, и так, у каждого за спиной, по две винтовки с двумя лентами патронташей на спине.
Валя строго оглядев, построившихся в шеренгу, своих солдатиков: братцы, на вас большая надежда ! Вы самые первые. Скоро прибудет вам подмога, нам нужны здесь к зиме дома. Детей будем высаживать только с апреля следующего года на посевные. Всё ясно?
Все ей в ответ: так точно товарищ полковник Гризодубова!
Валя оставшимся десятерым: по машинам!
Назад летели в совершенно другом состоянии души.
Самолёт вёл Суроватый, уже давно, всю войну, пролетавший с Гризодубовой вторым пилотом, с ноября 1941-ого года. И ему понравилось быть лётчиком, хотя и опаснее это было, чем простым энкэвэдистом. В каюте транспортного самолёта с Валей, своим тёплым кружочком, сидели Веня, Фимма, Мариюшка и ещё семь девчонок-первомайцев второго поколения. Васильевич летел не спешно, спокойно, рассчитав вернуться на череповецкий аэродром к 17-00.
Настроение было невероятное — такого в душе Вени и Фиммы не было никогда. Даже освобождение от вторых репрессий зимой 1938 года в деревне у родителей, не было сравнимо по своей величине, с ясным сегодняшним пониманием того, что война для всей их поселковой коммуны, теперь, здесь и сейчас, закончилась. А вместо неё, здесь и сейчас, началось для них настоящее мирное строительство. Годы войны пролетели в трудах и заботах о Главном — детях. И вот теперь им приоткрылась маленькая форточка мира. И можно, наконец-то, дышать всей грудью!
Валя, с большим удовольствием, опять почувствовала новую направляющую линию в своей жизни, благодаря этим же «поселковым гномам», этим пламенным словам Фиммы всего перед восемью сельчанами, почти сгоревшей, деревушки Марьина Пустошь в 60 километрах от вышедшего, после 900 дней, из блокады, титанического города-героя Ленинграда.
«А что мне теперь авиаполк, - думала Валя, - вон теперь целая дивизия детей в 9000 душ на моих плечах…»
Веня, вдруг, как-будто спросонья: а ещё у нас на довольствии, кроме детей и 1200 мамочек работниц-помощниц тихвинских, череповецких и партизанских.
«...Дед, что мысли мои читает, что ли, - усмехнулась она, - ну тогда уже 10200 душ получается. Есть ради кого жить!»
Фимма будто спала, уткнувшись в Веню, он обнял её, понимая, как всё у неё внутри сейчас кипит — ведь она возвращается домой, в родные любимые лесные просторы! Она скрывала бурю своих чувств на его худенькой, но крепкой груди, всего лишь 52-х летнего мужчины всей её сложной Жизни.
Валя к Вене: а что с Ленинградом? Будем его навещать?
Веня: пока мы им ничем особым не полезны, даже то, что у нас на руках 9000 детей и 1200 женщин, для Ленинграда пока это не в масть — им там нужны сильные мужские руки: разбирать руины, строить каменные дома, восстанавливать заводы, порт, корабли, железные дороги, аэродромы.
А вот кто кормить их будет каждый день? Перевязывать раны, да и просто душевно лечить от выгорания и усталости? На фронте сейчас все мужики, мы только своих чудом сохранили, всего-то, двадцать девять. А с Суроватым - тридцать. Пока в Ленинграде вам не с кем говорить. Есть, и горком, и облисполком, но битва в Германии ещё не выиграна и опять всё решает мешок зерна на каждый день. Где у нас этот мешок? А сколько ещё мешков надо фронту нашим солдатам на каждый день?
Валя задумчиво: да, пока надо нам строить продовольственную базу здесь, под Ленинградом, и детей растить всех здоровыми, и мамок наших поддерживать, которые на себе тащут весь наш тыл.
Веня: а вот про 9000 наших детей. Я подсчитал, что 15-летних и старше у нас есть уже 1250 человек. Многие череповецкие вдовушки хотят их забрать в семью, чтобы они им помогали и доживали с ними. Ну нам, если честно, это не в резон. Как раз эти 1250 душ нужны нам, здесь, в Марьино, первой волной строителей на продовольственной базе. Наши 30 мужиков всё не потянут, особенно посевную следующего года, потом сбор урожая, потом складирование, охрану, перевозку, учёт, контроль, сбор семян, хранение-ворушение от сгнивания.
Валя озабоченно: молодец, что заранее сказал! Теперь буду иметь в виду. Мы то детей спасали, а они, череповецкие, только этому бочком помогали. А, мы пайкой своей делились с ними. И волховчанам мы тогда, в сентябре 1941 года, оставили полные склады имущества. Да, ты прав, дед.
Дети все, только наши и мы их никому не отдадим! Ленинград — это Сердце страны и надо его поскорее запустить в строй! А сделать такое смогут только молодые, здоровые энтузиасты, которых мы прикрывали собой всю войну.
Да, это странное новое красивое чувство, будто война для нас (и она обвела пальцем кружок слушающих), сегодня, 16 сентября 1944 года закончилась, хотя для других она ещё кипит и бьёт в грудь, почти до смерти.
Мы с вами, поселковыми первомайцами, действительно первыми, ещё в мае 1941 года, вступили в войну, увидели её и начали бороться с ней, сначала организованно, без потерь и даже с приростом, перейдя на Волхов, а потом пришлось отступать аж до Череповца, но спасли 5000 детей, а потом уже я, за два года, довезла вам ещё 4000 детских душ, с мамками вместе.
Первые мы вошли — вот теперь первыми и выходим! А что? Это очень разумно!
Но, чем больше Валя всматривалась в деда и спрятавшуюся у него на груди лицом Фимму, тем, вдруг, она всё точнее и ярче начала понимать: а вы что, вдвоём, ещё раньше об этой войне знали?
Веня помедлил, Фимма повернулась спокойным, якобы, лицом к Вале и тихим голосом, не совсем человеческим, каким-то лесным, заповедным: да, ещё 26 августа 1939 года.
Валя всплеснула руками: как это так?
Фимма, чуть выпрямившись, прижав ладошки одна к другой: ну тогда, сама помнишь, 1 сентября 1939 года началась вторая мировая война, потом, за ней, с 1 декабря финская. Но и эта, большая война с немцами, была уже тогда в небе огромной грозовой чёрной тучей, такой большой, что я думала вообще о конце Света. Но вот видишь, 16 сентября 1944 года, мы вышли из под края этой тучи на востоке. А она теперь медленно уползает обратно на запад. А тогда, наоборот, она ползла на нас с запада на восток.
Валя: ну это вы просто тогда увидели какую-то климатическую бурю, сильный грозовой фронт, обильную облачность?!
Веня продолжил вместо Фиммы: материальным выражением большой нашей системной духовной проблемы были окружавшие нас материальные объекты. Своими размерами, под час, почти соответствующие проблеме.
А вот считывание с них нематериальной духовной информации, как своего рода радиоволн, было возможно только радиоприёмникам, настроенным на определённую, высочайшую по своей частоте, радиоволну.
Валя: эти радиоприёмники тоже материальные? Какие-то научные приборы?
Веня: нет. Это мы с вами, люди. Мы как соленоиды, на 70 процентов состоящие из воды, очень быстро реагируем на внешние электрические поля и магниты.
Мы способны своими радиочастотами, которые мы в обиходе называем мыслями, создавать радиопередачу информации из себя наружу в мир. И также, мы способны осуществлять радиоприём из мира в себя. Но весь мир работает на очень огромной массе радиочастот. Мы, к нашему сожалению, способны принимать очень-очень мало типов радиоволн от других, нечеловеческих объектов. Даже друг друга мы, порой, не способны понять, и даже не можем объясниться словами. В силу которых невероятно верим. Но сильнее их всегда была Созидающая жизнь, светлая, новая мысль!
Валя: ладно, хорошо, что я с бортовой авиационной рацией знакома и, по аналогии, мне кое-что понятно из того, что ты, дед мой Архиумный Архимед, наворотил только что. Получается, если бы в Кремле увидели тоже, что увидели вы вдвоём, в поле, под Ленинградом 26 августа 1939 года, то такой бы страшной цены за Победу мы бы не заплатили? И столько бы наших советских жизней напрасно не потеряли бы?
Веня: дорогая моя Валечка, от Кремля до нашего поля очень далеко. Это я не в прямом смысле говорю. Нам бы всем хотелось, чтобы мы все были готовы к нашим общим бедам и проблемам загодя. Хотя бы за два-три года. С 22 июня 1941 года, у нас полтора года ушло только на то, чтобы выйти из под травматического психологического шока. И только в 1943 году, мы научились бить немцев везде, где нам надо. И вот только сейчас, спустя ещё полтора года, после января 1943-ого, мы с тобой, спасительница ты наша, выходим из войны первыми под первое робкое Солнышко Возрождающейся Жизни.
Валя: так ты думаешь, что эта война не самое страшное. Точнее — самое страшное у нас у всех впереди?
Веня: я же медик, ты помнишь. А мы, как профессионалы знаем, что такое, например, эпидемия чумы, в которой гибнет 99% заражённых. От тифа, холеры и оспы гибнет не более 30% заболевших, а от чумы — все.
Валя испуганно: ты думаешь, что может быть опять какая-нибудь эпидемия?
Веня: а вдруг её немцы где-нибудь прикопали или заразили ею картошку в каком-нибудь подвале? Они же первыми применили в 1915 году отравляющие газы. Меня таким газом убили насмерть 29 октября 1916 года. Химическое оружие, биологическое оружие, климатическое оружие, космическое оружие...
Валя удивлённо: в смысле насмерть? Ты же сейчас живой?
Веня грустно улыбнувшись: это вот только благодаря Фиммушке, решившей, что я ей нужен.
Фимма поддержала: ну не совсем так. Стояла я тогда, в обед, 28 октября 1916 года, у лесной дороги за лазаретом и вижу двое синих, от отравления газом, почти мёртвых, солдатика еле тащат на себе тележку. А в ней, вместо дров, лежал мой дорогой дед. Один солдат скончался за сто шагов от меня. Второй довёз его ко мне и сильно попросил: он стольких наших солдатиков спас...он не должен умереть. И только потом, сам, тут же, упал и умер. Ну а предсмертное пожелание солдата - это мировой закон для меня, как другого солдата. Пришлось деда спасать изо всех сил. И спасли.
Валя грустно встряхнув головой, страсти какие: так может быть чума в стране?
Веня: скорее в самой Германии, как мы её сейчас всю, полностью победим. А оттуда она перелезет и к нам, точнее её привезут к нам какие-нибудь дураки.
Валя отмахнувшись руками: нет, я не готова сейчас об этом даже думать.
А есть что-нибудь помягче в твоих радиопрогнозах, дед?
Веня: да, есть детская страшилка про динозавров.
Валя улыбнувшись: и что за страшилка?
Веня: ну как один большой, большой камень, вдруг, упал с неба на Землю 65 миллионов лет назад и убил одним махом всех динозавров. Остались одни бибизянки-обезьянки.
Валя и все другие девчонки засмеялись: и что нам говорит смерть этих динозавров?
Веня: ээээ, как сказать, камешки эти с неба периодически хлопают по Земле, удаляя не нужное им. Мы им тоже, кстати не нужны.
Валя: и когда хлопнет следующий такой камешек?
Веня: я пока не знаю и узнать нечем. Астрономия пока слабая. Надо лететь в космос, оттуда легче увидеть.
Валя улыбнувшись: а что! Надо будет и в Космос полетим!
И тут вдруг, закрыв глаза, сев поудобней, Веня громким, но приятным голосом, заглушая шум двух авиадвигателей, по бокам, на крыльях самолёта, начал декламировать: ...ракета устремилась в наклонном положении в пространство…
Только услышав эти строки, Фимма тут же поплотней прижалась к нему, обняв своими руками его плечи и указательным пальцем правой руки нажала ему легонько на кончик носа, он умолк, потому что продолжала громким железным голосом, вместо него, она сама: …всех оглушил шум, но он быстро утихал по мере удаления ракеты. Она быстро удалилась к востоку, по направлению движения Земли вокруг оси. В тоже время она поднималась всё выше и выше. Через 10 секунд она была от зрителей на расстоянии 5 километров и двигалась со скоростью 1000 метров в секунду. Она уже едва была видна в сильный бинокль и то потому, что от воздушного трения стала светиться. Можно сказать, что она исчезла почти моментально с глаз зрителей. Послышался как громовой рокот. Он сначала возрастал, потом стал ослабевать. Громовые раскаты продолжались, хотя ракеты уже не было видно. Толпа зрителей смотрела по сторонам, но туч нигде не было видно: это ракеты раздвигала воздух, который и дал громоподобную воздушную волну."
Фимма завершила декламацию отрывка из какой-то книги. А Веня закрыв глаза и уткнувшись в плечо Фиммы, молча плакал, без всхлипов, просто текли скупые мужские слёзы. Даже Валя была погружена в Эфорию какого-то чуда — такого она не слышала никогда и вся эта нарисованная словами картина, усиленная, рокотом авиадвигателей в иллюминаторах, то затихавших, то слегка нараставших, была просто сказочной.
Валя, сглотнув комок в горле, к Фимме: что это?
Фимма легко и уверенно, ещё не видя слёз Вени: начало главы 14-ой, книги Константина Эдуардовича Циолковского «Вне Земли», изданной в 1927 году.
Валя: Циолковский ??!!!
Она очень хорошо знала кто он такой, но лично они не встречались. К её очень большому сожалению — 19 сентября 1935 года он умер в Калуге. А она стала депутатом ВС СССР только с января 1938 года.
Валя: а откуда вы вдвоём наизусть её знаете?

Фимма улыбнувшись, но оглянулась на Веню, и увидев его мокрое от слёз лицо, вдруг заговорила, целуя его в глаза по слёзкам, на каком-то, вообще не понятном всем языке и с самой невероятной скоростью: о-со, мой-со, ма-са-лень-се-кий-си, при-си-нц! По-со-че-се-му-су, ты-сы, пла-са-че-сешь? Я-ся, ря-ся-дом-со! Рас-са-чу-чувтсво-со-лся-ся, не-се-льзя-ся!
Валя просто вытаращив глаза: о-о-о-о! Гномы, итить твою, на своём, наконец-то, заговорили…
И только Мариюшка, вдруг, так загоготала своим смехом, падая спиной назад, что её еле удержали, с двух сторон, подруги.
Валя вообще была от всего в трансе: что с тобой Мариюшка, детка, золотце моё?
Мариюшка, отдышавшись, вытирая слёзы счастья — даже Суроватый из кабины прибежал.
Мари: это они, Фимма и Веня, на детском языке детдома говорят. Детишки выдумали свой язык, чтобы их никто, кроме их самих, не понимал, типа секретничают, и ходят целыми днями на нём такую кадра-каба-бадру несут, что воспитательницы взмолились к Зосе с просьбой запретить. А тут Веня и Фимма нам с Зосей говорят, что он типа легко учится и они на нём сами с детьми говорят. Поэтому они только их обоих, кстати, и слушаются. Особенно младшая группа.
Фимма: да, эти лингвистические упражнения хорошо развивают у наших детей лобные доли головного мозга, отвечающие за стратегическое мышление и способность к предвидению сложных жизненных ситуаций.
У Вали отлегло от сердца — количество невероятного и удивительного было столько, что пора уже было приземляться на грешную, почерневшую от войны, родную, освобождённую от врага, Землю.
А тут, в её маленьком, но мощном самолётике, и Космос, и Циолковский, и гномий язык, который детский язык, ну и двое этих невероятных первомайцев. Дед-мёртвый, который живой, и бабка, которая не бабка совсем, а скорей всего лесная фея, какая-нибудь, на побывку к людям зашла. При этой последней мысли, Валя сама себе тихо улыбнулась.
Веня, уже вытертый от слёз жёниным белым душистым, с целебной мятой, платочком, с красными глазами, смотрел в этот момент на Валю, и, как она тут же поняла, читал её мысли, не все подряд, а так, через слово, через два. Но общий смысл понял и тоже улыбнулся в конце её мысленного монолога самой к себе.
Валя к нему, хитро прищурив глаза: а как вы книгу Циолковского наизусть выучили, с гномьим языком всё понятно, но книгу то — сколько там страниц кстати?
Веня успокоенным голосом: 58 частей на 121 страницу. Ну выучили мы её потому, что детишек надо было каждый вечер в детдоме как-то укладывать спать, особенно младшую группу с 3-х до 7-ми лет. Так только эта книга Константина Эдуардовича и работала. А Фимма, если начинала её сценически, как артистка, читать, так мелкие вообще были на ушах от восторга.
Зашёл Суроватый: садимся, пристёгивайтесь ремнями!

Война закончилась 9 мая 1945 года, когда в Марьиной Пустоши уже было высажено Веней и Фиммой, подряд, целых четыре десанта, по двадцать человек с припасами, на самолёте «Ли-2» Валентины, которым пилотировали её лётчицы-ленинградки, которых девятерых, оставшихся в живых, теперь она очень берегла. А она сама была в Москве на торжествах подготовки первого Праздника Великой Победы. Но первый победный парад Сталин решил сделать попозже 24 июня 1945 года, как бы перекрывая страшную, всем памятную, дату 22 июня 1941 года. Зачёркивая её. Будто ничего и не было, и теперь снова всё будет, как и в 1930-1940 годах, под его умелым руководством.

Часть двадцатая: будни военного детдома.

* * *

Череповецкий детский дом начался, благодаря Зосиме и Валентине Степановне, с 18 августа 1941 года для 5000 детей-ленинградцев. А потом, к маю 1945 года, дошёл до 9000 детских душ и 1200 воспитателей и хозяйственников, вокруг них, во главе с Зосимой, что было для всех естественно, беречь детей. Справа, у неё в кабинете сидела, вся в бумагах, Рутяй, которую она забрала из авиаполка, а слева, в таком же деловом состоянии, сидела её сестра Тютяй. Для людей, они были просто Раиса и Татьяна. А Рутей и Тютей их называла только сама Зосима, которой в 1945-м году уже было ровно 40 лет, а двум девчонкам по 21-ому году. Между ними просто процветали совершенно чёткие отношения по формуле «мама + две любимые дочери». Девчонки были выше её, сноровистей, сильней. Засыпая, она прижимала их с двух сторон к себе. Благодаря этому, в детдоме на работе, она чувствовала себя в очень сильном, порой даже жёстком состоянии, настоящей спасительницы, любой ценой, для каждой детской жизни. Наспех, 16-17 августа 1941-ого формировались списки в 5000 детей в ленинградском горисполкоме тамошними работницами во главе с Зосимой. Поэтому она ехала в Череповец с большим мешком документов, в котором, наверное, как ей казалось, должны были быть данные по всем-всем детям: фамилии, имена, отчества, ФИО родителей, число, месяц, год рождения, домашний адрес и ещё чего-нибудь. Но, когда она разобрала этот здоровенный мешок в череповецкой городской детской больнице, ставшей базой для детдома, у неё не оказалось данных, примерно, на 1500 детей и, как правило, самых маленьких. Имена они ещё свои знали, половина, но вторая - нет. Тогда удручённая Зося взмолилась к Валентине, прилетевшей в шестой раз в Череповец 13 сентября — что делать? Валя просто повернулась к Суроватому: Васильевич помоги нашим девчонкам. И освободила его от себя на три дня. Суроватый научил Зосю-Рутю-Тютю, как красиво и с большим удовольствием для себя вести картотеку личных дел на каждого ребёнка и, самое главное, сейчас же их всех надо было сфотографировать, по форме, так, как будто на паспорт, чтобы у каждого было временное удостоверение личности. Потому, что в старшей группе детдома у 13-15 летних подростков было сильное брожение - убежать на фронт. А с временным удостоверением их даже на фронте по-другому встретят те же его «братья» НКВДисты. Встретят и легко отправят обратно в Череповец. Потому что он сам был полковником НКВД, но ходил по форме старшего политрука при своей депутатше ВС СССР Вале Гризодубовой.
Суроватый: да и лучше сразу две фотки — одну на карточку в картотеку, а другую в папку личного дела, под печать, на уголке, справа внизу.
Такая простая, но точная задача от Суроватого была для деловода, с 1927 года Петросовета, Зосимы очень ясна и он, действительно, указал ей в корень проблемы —нужна фотка на каждое дитя. И каждое следующее первое сентября, после лета, фотки надо обновлять, крепя к старой нитками, без клея. От него фотки желтеют и портятся.
Зосима, на другой же день, 14 сентября 1941 года, поехала к Шелесту в горком партии. Он, с распростёртыми объятиями, встретил её, потому что детдом, честно говоря, поднял его престиж перед Вологодским обкомом партии, в который он уже три раза ездил на доклады. Вологодщина начала вся помогать такому огромному ленинградскому детдому в 5000 детей. А тут ещё Гризодубова оживила местный аэродром до такой степени, что уже в сентябре начали летать с него около 20 боевых самолётов на поддержку Ленинграду, с его, как считал Григорий Григорьевич, местными лётчицами-череповчанками. Он прекрасно понимал, что они все Ленинградского призыва ОСОАВИАХИМА Гризодубовой, но считал их уже своими — 118 человек Героинь Череповца! Солдаток высшего авиационного калибра! Он всей своей солдатской душой кавалериста-командира гражданской войны гордился ими. По его заданию, городская газета сфотографировала каждую лётчицу, с подписью фамилии, имени, отчества, года её рождения. Вторые экземпляры фоток были у него в личном столе в кабинете, а первые экземпляры он развесил в коридоре горкома, на длинном стенде, перед входом в свой кабинет на втором этаже.
Это гигантски и душе подъёмно действовало на местных жителей. И никто у него забрать этот авиаполк не мог. Более того, Гризодубова познакомила его с генерал-майором Кобелевым, начальником всего ОСОАВИАХИМА страны и теперь город стал, наконец-то, на четвёртый месяц войны, включённым в эту самую войну, не как обуза, балласт, а стал наносить прямые бомбовые удары по врагу. И более того, успешно приютил 5000 детей-ленинградцев. Это было две заслуги чистого свойства, о которых было не стыдно сообщать даже в Москву в Правительство.
Шелест от всей души, выйдя из-за стола, навстречу к ней, идущей по красной ковровой дорожке кабинета, произнёс: Зосичка, как я рад вас видеть!
Зося очень хорошо понимала своим сердцем, как это было сказано, поэтому она была к нему особенно расположена, подошла вплотную и, смотря в его синие глаза своими зелёными: Григорий Григорьевич, пришла чуть-чуть попросить у вас помощи (взяла его за руку).
Шелест: да ради вас, хоть на Северный полюс!
Зося: надо сфоткать всех детей, мне сказал полковник НКВД, так как не хватает документов на 1500 примерно душ из 5000.
Шелест: Артём Суроватый? Да, он своё дело знает. Надо значит надо! И всё?
Зося благодарно улыбнувшись: спасибо, без документов сейчас никак даже детям. Остальное всё у нас с вами налажено как часовой механизм!
Шелест: как там Валентина Степановна?
Зося: да вот уже скоро переедет к вам в Череповец, будут формировать настоящий авиатранспортный полк, 8 сентября, неделю назад, вроде бы, немцы захватили Шлиссельбург и теперь с Ленинградом нет никаких путей сообщений только воздушный и водный. А Валя уже собрала 20 машин и 118 лётчиц. Как раз теперь её выход на фронт с девчонками очень нужен. Не просто, разок другой, побомбить фрицев, а наладить авиаснабжение для Ленинграда боеприпасами и продовольствием.
У Шелеста, от такой грозной информации, опять встали волосы дыбом, как тогда, в первый телефонный разговор с Гризодубовой. Ну не мог он спокойно воспринимать такие удары врага по своей горячо любимой, выстраданной пятью ранениями, Родине.
Зося почувствовала его боль в душе и начала его гладить по щеке: не волнуйтесь, Григорий Григорьевич, сейчас из Волхова приедет к нам моя подмога, мои первомайцы. Так мы с ними эту войну ещё в августе 1939 года начали встречать, когда она ещё только копилась на границе. Мы, первомайцы, на войне, считай уже два года. А у вас только по городу четвёртый месяц пошёл, свыкнетесь помалу.

Месяц ушёл у Зосимы на приведение в порядок всей документальной базы на все 5000 детей, Суроватый включался и помогал несколько раз, по двое-трое суток подряд.
С 27 сентября 1941-ого они с Валей уже были постоянно в Череповце на аэродроме, тренировали своих 118 лётчиц-валентинок, как их окрестили в честь Гризодубовой.
А Зосима начала, с 16 сентября, получать эшелоны из Волхова с авиаполком Гризодубовой, как везде значилось по ведомостям. Но большая часть привозимых ресурсов, особенно продовольствия и тёплых вещей, спокойно поворачивала в детдом Зоси. И, куды ж деться, приехали все её любимые поселковые Мамочки, в том числе роженицы, успешно принятые, ещё в посёлке, в конце июля 1941 года, Фиммой и Железякой, все девять, со своими грудничками, одна за другой, за семь дней, молодцы, управились родили стране подмогу солдатиками.
И, теперь, по-душно, Зося начала считать весь свой состав детдома, ведь из Тихвина она тоже привезла 110 женщин-помощниц, которых тут же Тютяй оформила, череповецкими городскими работницами. Их всех даже прописали в Череповце. Дали жильё, общежитием по пять-семь человек, в одном помещении или подселили к местным жителям. А вот Мамочек с грудничками, двадцать козочек, 15 привезённых Фиммой коров, 45 лошадей с тремя жеребятами, Зосима никуда отдать не хотела и не могла. Хорошо, что в первом десанте в Череповец были двадцать мужиков-плотников во главе с Кулибиным и Ломоносовым.
И уже с утра, 17-ого сентября 1941 года, топоры так засверкали на солнце, что приехавший Шелест, остановился и замер. Такой бригады коммунистического труда, как сказала с гордостью, рядом стоявшая Зося, он не видел нигде. Поэтому он, в этот же день, прислал своих десяток старичков-плотников, умельцев на все руки, особенно по шипам. Завёз брёвен, которых надо было теперь много. Он это хорошо понял. Потому, что с брёвнами, всем этим молодцам-коммунарам Зоси было быстрее строить. А самим рубить лес и делать кондовые брёвна, они просто физически не успевали.
Ломоносов начертил за сутки план, как он сказал, детского городка. Но, по своей сути, это было тоже, что они уже хорошо сделали с 25 июня по 16 сентября в Волхове: казармы и склады. Казармы, но не лазареты, сделали повыше над уровнем земли с большими окнами, но крыша была такой же, в накатку из трёх бревен, с маскировкой землёй и травой. Потом их соединили полу-подземными ходами, один влево, а второй вправо, с главным зданием (первым корпусом) череповецкой детской городской больницы (справа) и отдельно стоящего рядом, здания роддома (второго корпуса), в которых сейчас и были со 110-ью мамочками все 5000 детей-ленинградцев. Кровати и столы делали в этих казармах из тонких брёвен. Кровати утепляли мхом, опилками, а сверху мох прижимали рыбацкой мелкой сеткой. Строительство пошло полным ходом — эшелоны подвозили и подвозили Зосиме новых домочадцев. Решили сделать теплицы, чтобы дать работу всем бабонькам, да и старшим детям заодно. Благо, что рядом была целая река Шексна. От реки на территорию детдома прокопали каналы и устроили полукрытые пруды с печным подогревом для разведения рыбы даже зимой. Постоянно одна бригада рыбачек была на самой реке, где с утра до вечера ловили рыбу, изредка бегая греться в казарму. Коровок определили в длинный старый гараж больницы, который пришлось хорошенько утеплять. Вологодщина добавила ещё 50 коровок, получилась знатная ферма. Пошли, наконец, приплодом от двух быков и телята. Стадо телилось и это всех очень радовала — особенно детей. С козами было по сложней, чем с коровами, но они тоже были под присмотром специальной козьей женско-детской бригады. Этих детей, было легко узнать — они всегда в помещении пахли козьим молоком. С лошадьми было как-то не очень понятно, город был вокруг детдома и поэтому лошади, пока стали сеновозами с дальних и ближних полей.
Многие сёла вокруг городка Череповец, в 40 тысяч жителей, до начала войны, были тогда хорошо растущими. Но когда все мужики ушли, к декабрю 1941-ого года, на защиту Москвы, сено начало помалу пропадать, так как его надо было периодически ворошить от гнили. Зося, вместе с Шелестовым, активно ездили по сельсоветам, где Зося, чаще, была не просительницей, а настоящей вспомогательницей, так как очень хорошо знала сельскую жизнь, сама рождённая в глухой лесной деревушке. А потом, перелетевшая в Петросовет, только благодаря Фимме, своей землячке и подружке, практически, старшей сестре. Фризы-кони, породистые, высшего сорта, все чёрные как смоль, Вени, Фиммы, Мариюшки, Железяки, Зосимы, Рути и Тюти были под особым присмотром в специальном отсеке гаража.

Часть двадцать первая: старинная русская забава, охота.

* * *

Однажды, в начале декабря 1941-ого года, Фимма о чём-то поговорила по душам со своим конём-фризиком и вернулась к Зосиме в кабинет с интересной мыслью: а давай-ка мы возобновим охотничий промысел?
Зосима по телефону попросила Шелеста о встрече, чтобы на другой день, утром, 3 декабря 1941-ого года, собрать самых ушлых охотников города и ближних сёл.
Зосима пришла к Шелесту вдвоём с Фиммой. У Фиммы, под военным брезентовым плащом, была полная охотничья экипировка. И когда, в кабинете Шелеста, она сняла плащ с капюшоном, а охотников ещё не было, то увидев её, Шелест просто сразу присел бочком, на свой длинный стол, качая головой старого кавалериста от удовольствия — на Фимме было две винтовки с короткими прикладами (казачьи, ездовые), два револьвера, два патронташа через спину и один патронташ револьверный на поясе.
Шелест посмотрел в глаза Фимме, а она ему. И он резко и просто сказал: хорошо! Детям нужно мясо, тем более пяти тысячам, тем более каждый день, тем более зимой.

Собравшиеся, через десять минут, местные мужики-охотники, хотели было «на пальцах» что-то объяснять, а где-что ловится, стреляется, капканится, но Зосима расстелила карту от Суроватого всего Череповецкого района, дальше на север к озеру Белому и станице Белозёрской, на его берегу. Это было глубже, в леса 100 километров, по дороге на север. Так далеко местные охотники не ходили — лошадей у них не было. Откуда? Да и старенькие они все были, хотя и довольно относительно, но все ещё с гражданской, охотились простыми пехотными стрелками вперебежку. А молодёжь ушла на фронт к декабрю 1941-ого из Череповца и всех близлежащих к нему деревень. Надо было делать бригаду охотничьего промысла — вопрос был ясен. Но кто будет её командиром? И тут все посмотрели на револьверы Фиммы, потом она положила одно ружьё прикладом на стол и, вдруг, в секунду, как из пустоты, в приклад вонзились два её финских охотничьих ножа, с которыми она не расставалась, никогда, за галифе сапог. Мужики дружно ахнули.
Фимма спокойным голосом: надо вам всем такие же сделать. В ближнем бою с волками только они спасают, ружьё не перезарядишь, когда они трое-пятеро на тебя прыгают с разных сторон.
Мужики почесали затылки, двое крянули, как бы в втихую: а баба-то, огонь!
Шелест, почему-то, усмехнулся, он понял, что это ещё не всё. Да, это было не всё.
Фимма продолжила: мужики, а на волков вы ходили?
Тут мужиков, всех десятерых, вып-пустило, и духом, и слухом, и страхом.
Они почти в один голос: да что ты, МАТЬ, что ты, как можно, они здоровенные…
Её впервые назвали такие пожившие люди таким образом. Замер даже Шелест.
Фимма, как ни в чём не бывало: ну а что страшного, деревню мою так двадцать штук волков обсело в 1939 году, что думала всё - каюк лошадкам и коровкам. А потом они мне даже сами начали ловить кабанов и лосей.
Зося, всё время сдерживавшаяся, не выдержала и от смеха чуть подпрыгнула на стуле и начала быстро со смехом всем говорить: притаскивает однажды эта маленькая худенькая девушка (показала на неё ладонью) в посёлок на двух лошадях одного кабана под 450 килограмм, а второго все триста. Ну я то её знаю, уже двадцать лет и спрашиваю так ненароком: а где третий кабанчик?
Она мне отвечает: да волки згрызли, а сама из мешка двадцать волчьих шуб достаёт свежих и четыре кабаньих тулупа здоровенных.
А вот здесь уже был затык у всех присутствующих череповчан. И у Шелеста первого. Как это так?! Волки помогали ей загнать кабанов, двух которых она, трофейно, привезла, а от четырёх других кабанов привезла четыре тулупа, а волчьих шуб откуда тогда аж двадцать?
Фимма поправила Зосиму: волчьих шуб было двадцать одна. Но кому от этого стало легче? Только наоборот.
Шелест первым пришёл в себя, хотя был и первым, кто попал «ногой» в затык: так правильно ли я понял, что волки вам же помогали, Фиммочка?
Фимма с тоской: да, конечно, эту стаю я вела два года каждую неделю. С 19-ти особей в 1939 году, они выросли до 43-х волков в марте 1941-ого. Но на одной охоте мы, внезапно ночью, напоролись на огромного 500-килограммового кабана, двух его братьев по триста кило и, к тому же, соответственно нам впридачу,, целой стаи их клыкастой поддержки. Они неожиданно, скажем профессионально, по-кабаньи, по-бойцовски, из чащи, ударили по нам первыми, сразу в лоб. И, в первые же минуты боя погибло 11-ть волков, потом ещё 10-ть. Только картечью с двух ружейных стволов, удалось сложить сначала младшего кабанца на 300 кило, а потом, тем же способом, и старшего вожака, по копытам, все его 500 кило.
В комнате воцарилась пронзительная тишина.
Шелест про себя молча прокручивал в голове фразы: ...500 кило... второй 300 кило … третий...в первую минуту боя погибло 11 волков против кабанов...потом ещё 10-ть...потом картечью одного...потом второго картечью…
И тут Шелест спросил: а что было потом, после боя?
Фимма с грустью: пришлось хоронить 21-ого волка, но без шуб. Четверо мелких кабанцов они оставили себе на пропитание, но тулупы эти кабаньи я тоже забрала. А двоих самых больших кабанов отвезла своим жильцам в посёлок, поменяли их на два радиоприёмника.
Самый старый охотник всё это время молчавший: и что, Матушка, вам с волками легче, чем с людьми?
Фимма удивилась глубине его проницательности: да. Но не со всеми подряд. А только с прирученными. А приручить очень трудно.
Старый охотник продолжил: нет, вам легко их приручать.
Фимма: а как это видно?
Старый: не видно, а слышно.
Фимма: а точнее?
Старый: ну вы сейчас можете так завыть по-волчьи, что вас услышат и к вам придут.
Фимма: то есть мне надо просто завыть?
Старый: а как вы хотели по-другому? Тот первый раз у вас получилось приручить молодого волчонка, чисто случайно, а теперь у вас есть годы навыков общения с ними и конкретного охотничьего опыта.
У Шелеста волосы встали дыбом, но он взял себя в руки: что решаем?
Старый: надо снарядить возов двенадцать, поехать всем и пусть она пробует. Как по мне, так пусть лучше волки нам ловят добычу, будем с ними честно делиться, а то как старому, в мои-то шестьдесят, уже и грех по метровому снегу, в лесу, за кабаном гнаться или наоборот, от него убегать и сидеть сутки на дереве, мёрзнуть, пока он выспится и захочет уйти в свою нору глубоко в чащу.
Если бы Шелест умел, то он бы ответил так: что-то космическое вы мне, товарищи…
Но в живую у него получилось иначе: ладно в субботу с утра (через двое суток) за аэропортом. на северной дороге, сбор в 8-00, попробуем.
И очень выразительно посмотрел на Фимму.
И в субботу, 6 декабря, Шелест, на лошади, был опять шокирован Фиммой и её отрядом поддержки. Давно, давно, поселковые не охотились таким официальным образом. Может никогда. Как это было им приятно. Вкусно было просто об этом думать. Когда всем своим поселковцам, вечером, после встречи у Шелеста, она сказала, что в субботу можно будет сходить на настоящую большую охоту, мужики все, как малые дети, даже Кулибин с Ломоносовым, начали обниматься и целоваться, кидать вверх свои зимние шапки. Саней сразу снарядили 14-ть, упряжками по две лошади с конюхами на каждого с ружьём и патронташем. Всадники: Веня, Фимма, Зосима, Тютя, Рутя, Железяка, Кулибин, Ломоносов, Кантемирович, Пальчиков, Турусов, были тоже с винтовками и патронташами. У Вени, Фиммы, Железяки, Зосимы по два револьвера вдобавок. У каждого за галифе по два длинных морских боевых ножа в тонких, но прочных чехлах.
И это «войско», как сказал потом в субботу, Шелест, подъехало к нему, сидевшему на лошади и только к двум его саням с 9-ью охотниками, без того самого старого, что Фимму допытывал (спина вдруг заболела у деда). Его охотников, девятерых, рассадили вторыми номерами на Фимины сани двуколки. И выстроившись в колонну, впереди Шелест, Зосима, Веня и Фимма, пошли шагом по дороге на север. День был подходящий, морозный, солнечный, но, к обеду, резко, с севера пошли тучки, а потом и снег повалил. Вернулись назад, в город, ни с чем. Да, вот не зря, старый охотник и не пошёл с ними. Он потом оправдывался, что, мол, у меня, на метель, всегда, с утра «рындикулит болит» и «колени свистят». Но попытка, не пытка. Только с четвёртого разу, когда уже Валентина Степановна, на аэродроме заправила солярой свой полковой трактор и укатала им на 50 километров туда и обратно дорогу на Белозёрск, за аэродромом на север, то, где-то, на сорок восьмом километре, охотники резко попали в целую стаю из 20 лосей, которых, с запада, гнали по глубокому снегу штук сорок волков.
И вот оно - началось!
Фимма громким воем подала волкам условный знак: со мной, вместе! Но от него, они, оторопев, просто остановились, а лоси, выскочили на утоптанную дорогу и разогнались в леса, на север, во всю прыть. И с утоптанной части дороги, сразу влетели в неутоптанную трактором, толщу метрового снега. Младшие, в основном, тут же застряли со своими длинными ножками, а старшие, не оглядываясь испуганно пёрли, изо всех сил, даже по такому снегу, дальше к лесу, справа у дороги.
Фимма, а чуть по-отдаль, Веня, Железяка, Зосима, Тутя, Рутя и Шелест, остались напротив волков, в поле, на укатанной трактором, части дороги. Остальные, во главе с Кулибиным, быстро на санях, добрались до застрявших в глубоком снегу четырёх лосей-малолеток, заарканили их, связали по ногам, подвязали им пасти, чтобы не звали на помощь. И повезли добычу обратно на юг на город. Большая стая лосей, вдалеке, остановилась. И тоскливо посмотрела им вслед. Но видно лосям было и волков, сорок серебристых шуб, в двух километрах южнее по дороге, с которыми устанавливала общий язык Фимма. А это было не просто. Но у неё была приманка и она метнула её с резинки в ближайшего волка. Приманка пахла говядиной так сильно, что её запах услышали все остальные волки.
Фимма провыла им: это мой запах добычи. Кто со мной?
Волки покрутились, но здоровенный вожак повёл их влево, по полю, по диагонали, преследовать лосей. Вожак в стае один.
И только двое волков, помладше и мельче, остались и начали подходить к Фимме. Показывая ей свой интерес. По мордам она сразу поняла, что это были «девочка» и «мальчик». «Девочка» характером и повадками игрунья и шаловница, а «мальчик» такой себе, медленный философ, но именно они бежали ранее за лосями первыми, быстрее всех, хотя вожак мог нарочно их пропустить вперёд, хорошо зная мощность ударов лосиных рогов и копыт.
Фимма медленно, по снегу, пошла к этим двоим навстречу. Вся её группа поддержки на дороге отчаянно замерла. Подъехавшие с добычей, остальные охотники, отъехали, чуть подальше, к городу и остановились в ожидании.
Шелест молча от страха, которым он, наверное, в себе чуть управлял, стоял на месте, заворожённо смотря на Фимму. А Веня, Железяка, Зосима, Тутя и Рутя, спешились, встали на край дороги шеренгой, сняли винтовки, передёрнули затворы и взяли ружья наизготовку, прицелившись.
Веня понимал, что два финских ножа Фиммы порежут двух этих волков за три секунды, но у него, давно не охотившегося, сидевшего с полгода в блиндажных, закрытых помещениях, охотничьи навыки уже притупились и он больше доверял своей винтовке. Но самые сильные по своему воздействию, волчьи сигналы издавались не воем, а при ближнем контакте, «нежным» голоском. Фимма их знала очень хорошо, наблюдая, когда-то, весной 1940-ого, как волчица играла со своим любимым волчонком. И Фимма предложила им, двоим волчикам, именно эту схему отношений: я ваша мать, а вы мои дети. От неожиданности оба волка сели на задние лапы и начали друг с другом это, по своему, обсуждать. Фимма бросила им, теперь было недалеко, вторую тряпочку с запахом тушонки и повернувшись пошла к своим. Для первого раза было хватит.
Вскочила на коня, галопом пошла по дороге, согреть коня, к стоящим впереди, саням с добычей. И все остальные охотники из её личной группы поддержки за ней на лошадях. Волчата, так и остались в тридцати метрах от дороги, сидеть, думать, обсуждать, решать.
А их новая мама-не-мама уехала на лосе-не-лосе без рогов и, почему-то, он был весь чёрный. Так конская порода "фриз" называется, подумал им в ответ Веня, тихо улыбнувшись. Подъехав к саням, Фимма тут же ослабила сильные затяжки у всех четырёх молодых лосят на ногах и рысью повела караван в город. Потому, что волки могли повернуть, додумался про себя Шелест, давно уже так быстро не ездивший на лошади, точнее, с конца гражданской войны 1922 года. Старею?
Добычу накрыли попонами и проехали спокойно через город, высадив офинно-гогевших от всего увиденного, городских охотников, сразу побежавших домой, всё рассказывать, своему старейшему архи-охотнику.
Тот, почему-то, здорово потешался от услышанного и от совершенно круглых глаз у своих мужиков-рассказчиков.
Шелест автоматически, как заколдованный, ехал рядом с Зосимой в детдом.
Четверых лосят поместили в специальный пустой автомобильный ангар, дали им воду и сено. Они помычали зазывно для порядка, к восторгу всего детдома, откликнувшегося таким весёлым визгом, но сено было вкусное и стресс, из-за полной сытости помалу у них прошёл, воды было вдоволь, поэтому их повалило в сон на толстые подстилки сена.
Вечером, вместе с Шелестом, он стал резко своим после такой охоты, решали, что делать с добычей. Лосята были не жеребятами-одногодками, а как минимум трёхлетками, но с ещё маленькими рожками. И не особо жирными, сухопарыми. Поэтому сразу возникла простая мысль: откормить и слегка подрастить до жиру.
Фимме, эта трезвая мысль, очень понравилась, да и всем детям в детдоме, теперь зимой будет счастье и веселье от непрошенных гостей. В коридорах, с этого дня, стоял теперь детский восторженный гул, словно гигантская стая (даже не улей) пчёл нашла такую же золотую кучу готового мёда.
А у Фиммы, всё время внутри, подрагивала тоненькая антенка своей внутренней связи с шалуньей и философом. Они явно обсуждали произошедшее своим способом, не человечьим и было что-то ещё плохое. Фимма решила завтра поехать к ним, но одна.
Рано утром, 9 декабря 1941-ого, в полной экипировке, на фризе, она сама тихо вышла за ворота и ускакала на лесную дорогу, за аэропорт, где уже поднималось зимнее солнце. Приманки у неё были ещё гуще пахнущими тушонкой, чем вчера. Взяла она в кулёчек кусочки рыбы, которая, у её поселковых волков, всегда была особым деликатесом. Типа, как у нас людей, пирожные. И вдруг, где-то на двадцатом километре, она увидела шалунью на дороге с пробитым боком, и вытекающей оттуда кровью, едва живую. Увидела следы больших лосиных копыт, Фимма поняла, что они с философом, попали ночью в преследование лосей и, даже по укатанной трактором дороге, убежать не смогли. Но философа вокруг не было. Фимма тихонько подвыла: где ты? И он, действительно, сильно-сильно прихрамывая, на переднюю и заднюю лапу, откуда-то, из ближнего сугроба, выполз ей навстречу, тоже весь в крови. Она их обоих перебинтовала. Положила, связанных бинтами, на коня, укрыла их попоной, чтобы никто не видел и начала активно разбрызгивать отпугивающий запах вокруг лужицы крови, а сама бегом, рядом со своим верным конём-фризиком, для которого волки никогда не были в диковинку, помчалась обратно в город. И это было очень правильное решение. Лоси вдали, в конце дороги, громко мычали - искали пропавших четверых детёнышей, которые, как они хорошо поняли, убиты не были, крови лосиной нигде не было, но было очень, очень много человеческих следов.
Двадцать пять километров Фимма пробежала рядом с конём, гружённым двумя волками, за два часа по дороге, потом через пустынный зимний морозный город. И срочно к воротам детдома.

Это был настоящий великолепный фурор на весь детский дом!

Фимма, Веня, Зосима, Тутя, Железяка и Рутя, разгружали обоих волков в медицинском отсеке на хирургических столы-каталки. Делали им операции, перевязки, ставили гипсики на раздавленные лапы философа. Шалунья, вообще, была в отключке, смотрела неподвижным вдаль пустым взглядом и ничего не понимала. Но Фимма и не таких с того света вытаскивала. Потом, к вечеру, все помощники ушли. Веня встал за дверью. Дверь была с окошками и он через них внимательно наблюдал.
Где-то, через час, послышался тихий жалобный вой философа, которому Фимма смотрела в открытые глаза, соглашаясь с его болью, и потерей, как он почему-то думал, своей любимой подруги. И Фимма, пару раз, его успокоила тем волчье-материнским тихим подвойчиком, подвезя его операционную каталку, вплотную мордой к щалунье. Он был несказанно рад и начал тихонечко подвизгивать от удивления и счастья. За спиной у Вени, в коридоре перед медотсеком, выросла гора желающих детдомовцев и работников посмотреть на чудо, хорошо, что дверь была им заперта на ключ и засов. Философ лизал шалунью. И где-то часа через три, после трёх больших уколов Фиммы, она тоже пришла в себя. Тоже, в самом начале, была в шоке, но запах философа, с которым она ночью на дороге уже простилась, будто навсегда, придал ей новый импульс к жизни. Они начали облизывать, кое-как, друг друга. Фимма радовалась вместе с ними. И только теперь шалунья поняла, что рядом та, которая новая мама???
Она строго посмотрела на Фимму уже трезвым, и, чуточку, строгим взглядом.
Фимма прижалась носом к её носу и начала тихо выть-петь ту волчью материнскую волчью песенку про волчонка…
Философ любовался песней, положив морду на здоровую лапу, смотря с удивлением на Фимму. А шалунья, вдруг, так сильно расслабилась, что заснула и проснулась только через часов 12-ть. С заживающей раной, смазанной мазью её новой «мамы-спасительницы» с её добрым, хоть и человеческим, запахом.
Ааааа, весь детдом был на всех ушах и бегал-подпрыгивая на всех парах: вчера привезли четверо здоровых лосят с маленькими детскими (словечко самих детей) рожками.
А сегодня Фимма, одна, привезла из лесу, двух раненых двух волков и лечит их в медотсеке, как будто они люди. И дальше просто неописуемый восторг: ааааааа… У каждого не взрослого, ну кроме воспитательниц, врачей и другого взрослого персонала. Мужики, участники вчерашней охоты, тоже все прибежали посмотреть в медотсек. И просто стояли и кивали, широко раскрыв глаза, в разные стороны головами. Веня объяснял, что теперь стая волков знает, что у нас их двое детей.
А стая лосей знает, что у нас их четверо детей. У охотников, от счастья, просто по всем стенам, расплылись пре-чудноватые улыбки. И, они, потом, сами долго ещё собирали своё лицо в одну кучку: встречаем!
Добыча, большая, сильная и страшная, сама шла им в руки, только бы, по пути, мимоходом, не съела и не убила своими ветвистыми рогами и огромными клыками!

Часть двадцать вторая: пригодился опыт Антона Семёновича Макаренко.

* * *

Пока налаживался новый для Зосимы, Вени и Фиммы, детдомовский быт, вдруг, резко встал вопрос, а чем и как занять 9000 детей четырёх разных возрастных групп, которых было:
1-я, младшая от трёх до семи лет, детей 1390 человек;
2-я, средняя группа, подростков, от 8 до 12 лет, 3150 человек;
3-я, старшая группа, молодёжи, от 13 до 16 лет, 2965;
4-я, отдельная группа младших работников, которым было старше 16-ти лет и которым уже были положены паспорта, их было всего 1495 человек.
Гризодубова была в очередном, положительном для неё дистрессе, когда на 22 апреля 1942 года, она принимала парад детдома и мимо неё прошло тогда 5500 детей, все в разных, по цвету, формах: с октябрятскими значками и повязками в зелёных формах, с пионерскими красными галстуками дети в синих формах, как у авиаторов, а с комсомольскими значками и повязками, дети в чёрном покрое, как у матросов. Повязки означали должности детей внутри своих бригад или трудовых отрядов, на которые они теперь все были поделены.
Веня, без особого на то труда, нашёл в сентябре 1941-ого года, в череповецкой городской библиотеке статьи, рассказы и повести Антона Семёновича Макаренко и вручив тексты Ломоносову со словами: дерзай, вот тебе шаблон!
А шаблон был, во всех смыслах, прекрасен своей ясностью и чёткостью, поэтому его тут же начали штудировать в старшей группе самого Ломоносова для разработки своей детдомовской Педагогической Поэмы Великой войны.

Ломоносов ходил теперь везде с двумя-тремя книгами Макаренко под мышкой, и всем, особенно воспитательницам и работницам младшего состава, с чувством, с толком и с расстановкой, зачитывал целые абзацы, а как должна была быть налажена вся их детская жизнь таким большим коллективом в 10000 человек.
Какая максимально полезная должна быть форма у такой сложной Жизни! Не по привычке, не по лени, и не по меланхолии, а вот самая Светлая, Искрящаяся, Бодрая действительность, дарящая ощущение Праздника!
Для поживших в тягостях женщин, за пятьдесят лет и более, его двадцатитрёх летний оптимизм, казался наивным детством.
Хлопали его по плечам: а вот когда вырастишь, то всё и поймёшь!
Поэтому, Ломоносову приходилось разбивать большими душевными усилиями эту чёрную глыбу рутины в сердцах уставших женщин, точными цитатами из высокого жизненного опыта самого Антона Семёновича Макаренко, который больше десяти лет работал в системе НКВД СССР и поэтому был, для всех первомайских деревенских, тихвинских и череповецких городских работниц, беспрекословным авторитетом, силой, которую, честно говоря, просто физически боялись. Поэтому замолкали и порой, даже вынужденно, но слушали, не отводя глаз в сторону.
Но Ломоносов не злоупотреблял, уставая и так от обилия этих женских внешних эмоций, без какой-либо логики, а только исходя из печального, а под час и мрачного, личного, семейного быта. Он уходил к более благодарным слушателям - педагогическому совету детдома во главе с Зосимой.
Зосима сразу чётко, по-военному, точнее, по-исполкомовски, как «дважды два четыре», поняла, что без примера из лучшей советской педагогики, они не смогут управиться с таким громадным детским коллективом. Нужен был верный шаблон.
Даже у самого Антона Семёновича Макаренко численность в 350 детей уже казалась ему слишком большой. Но как тогда им в Череповце - быть пересылочным или раздаточным пунктом, растолкать, разбросать этих маленьких беззащитных детей по непонятным чужим семьям в сотнях километров друг от друга, оправдываясь бездушными сухими инструкциями отдела областного наробраза? Но это значит, адски, подвести доверие тех, 5000 ленинградских женщин, отдавших в руки Зосимы своих ненаглядных детишек: как я им потом в лицо посмотрю, думала про себя Веня и была абсолютно права. Такого допустить она не могла.
Перед её уставшим лицом по вечерам, то и дело, всплывали те 10 составов, отправленных со 1-ого по 16 августа 1941 года, по сути, на верную смерть, из 40000 детей. И во главе каждого такого состава стоял, известный по городу, директор какой-нибудь большой ленинградской средней школы и более двадцати педагогов с ним, а иногда даже и с десяток медицинских докторов и медсестёр. И где они теперь все? Погибли, прикрывая своими телами только двух-трёх детей, вокруг себя, под бомбами фашистов? А что стало с сотнями других детей этого же поезда и всех остальных ленинградских детских поездов?
Зимними январскими вечерами 1942 года, сидя допоздна с девчонками за бумагами, уставая, она, вдруг, вспоминала гонор, то одного, то другого ленинградского директора школы, как начальников эшелонов. Писала на листке бумаги колонку из 10 этих имён и фамилий, которые она запомнила на всю жизнь: Семён, Леонид, Константин, Пётр, Фёдор, Евгений, Александр, Аполлинарий, Шота и Рубен.
Потом у неё, непроизвольно, начинали скрежетать зубы, поэтому, сразу к ней, подходила, или Рутяй, или Тютяй, кто был тогда в комнате из дочерей, обнимал её крепко руками, прижимал к себе, смотря на очередной листик с теми же 10-ью именами и фамилиями. Тихонько, наклоняясь, забирал это список с её стола. И, незаметно от неё, скрытно прятала.

Педсоветы проходили по утрам с семи часов, присутствовала отдыхающая вторая смена (работали по 12 часов) воспитателей. Всё это дополнялось завтраком с горячим чаем, картошкой и жареной рыбой.
Ломоносов на всех этих педсоветах, как секретарь комсомольской организации, очень старался и сразу ставил всё, как он говорил - "по парадоксу".
Однажды, он начал с фразы, что Макаренко вообще убрал, уволил из детской трудовой колонии имени Феликса Эдмундовича Дзержинского всех воспитателей, надзирателей, смотрителей над детьми, за один день. А младших детей в коллективе, с тех пор, воспитывали старшие дети-коммунары.
Заправская оппонентка всех идей Ломоносова, череповецкая шестидесятилетняя «гранд-педагог» Виолетта Спиридовна Рузенштер, которая, кстати, всегда была против того, чтобы его все называли Ломоносовым: ну ведь по паспорту у вас же нормальная фамилия, товарищ Ломайсов, что это за кривляние с великим именем великого русского человека? Вы ему не чета. Давайте жить по правилам.
Зосима в щелчок сбивала такие козни против своих первомайских: о-о, моя дорогая Виолетушка (и та разрешала ей, как начальнице, быть свободной в форме обращения), такое прозвище он получил от всего нашего трудового первомайского коллектива. И его даже закрепила сама Валентина Степановна Гризодубова, как награду, за изобретательность и учёность. Вот же бывают военные части Гвардейские, а почему - как вы понимаете? Так и его, у нас, в Первомае, перекрестили Ломоносовым среди своих за особые навыки ума.
При этом Зосима поднимала в верх указательный палец правой руки и Виолла, уже не раз и не два, встречавшая Валю просто "нос-к-носу", поднимая взгляд за пальцем, просто замирала в почтении. Валя для неё была просто сказкой.
Смотря на Валю, Виолла, теряла весь свой предыдущий женский педагогический опыт, но откуда в этой стране берутся такие люди? Как эта паршивая, дрянная по своей сути, большевистская жизнь, порождает таких Живых действующих Ангелов?!
Да-да, Виолла, в душе была религиозной монархисткой. Махровой. Эталонной.
После этой первой фразы Ломоносова, Виолетта просто ринулась в бой, как рыцарь на турнире против своего противника.
Виолетта к Ломоносову: нет, вы неправильно его поняли, молодой человек (теперь она всегда называла его только так, и никогда Ломоносовым, и никогда Ломайсовым). Он настоящий коммунистический большевистский педагог для меня, в этом нет никакого сомнения, но он не разрушал классическую педагогику, а лишь дополнял её новыми…
Ломоносов: производственными советскими требованиями жизни. Он так и пишет в своей «Методике организации воспитательного процесса»: «В коммуне имени Феликса Эдмундовича Дзержинского основным признаком организации первичного коллектива является признак производственный...​все воспитанники разделяются на отряды, которые являются отрядами и на производстве...величина отряда может колебаться от 7 до 15 человек. Больше 15 человек иметь в одном отряде нельзя...Общее количество отрядов достигло 24-х...»
Виолетта: ну постойте, постойте, какие ещё отряды, какие 15 человек, какое производство. Вы о чём вообще? А школа тогда зачем? Куда её теперь выкинуть?
Ломоносов, искренне удивившись наивности её вопроса, его не соответствию советской реальности: я о передовом опыте коммунистического советского воспитания больших коллективов детей при котором нет нужды даже в учителях и воспитателях, и связанных с ними больших непроизводственных, а подчас и социальных издержках…
Виолетта: и когда это ребёнка могли воспитать другие дети? И какие ценности, какой жизненный опыт один ребёнок может передать другому? Что вы совсем в каких-то эмпириях летаете, молодой человек?
Ломоносов начал до красноты почёсывать мизинцем кончик своего носа, за это его, кстати, мужики и назвали ломай-носом, и Зосима знала, что сейчас будет бур-р-ря, да именно с тремя Р: простите мадам (о-о, это сейчас будет не буря, а целый шквал, Зосима тихо, незаметно от всех улыбнулась), но у меня есть такой жизненный опыт, которого у вас нет и не будет ещё тысячу лет.
Виолетта, вдруг увидев его побагровение, чуть нервно хихикнула: и какой же?
Ломоносов встав во весь свой ростище и медленно по слогам: вы здесь и пять тысяч детей ленинградцев здесь живыми находятся, потому что 23 мая 1941-ого, на втором военном совете, в посёлке Первомай Ленинградской области, был принят, а 23 июня на третьем, утверждён, Героем Советского Союза Гризодубовой Валентиной Степановной, именно мой, а не ваш, План спасения всей нашей поселковой общины в 83 души. Потом, в Волхове с 25 июня, по моему плану, мы создали такой крепкий тыл, что немцы не смогли прорываться к финнам на соединение, вплоть до 25 ноября 1941 года, хотя рядом, справа взяли Тихвин, и потом из Волхова, первыми в стране, красноармейцы погнали фрицев на запад, первее, чем даже под Москвой в декабре.
Виолетта: ну и что, товарищ, всё это значит?
Ломоносов, понимая, что сытый голодному не товарищ, пеший конному тоже не товарищ, а ангелы с бесами не дружат, даже при плохой небесной погоде, вдруг, резко, волной успокоившись: когда вы видите девять наших Мамочек-рожениц в детдоме, с грудными детьми всего четырёх месяцев отроду, рождённых в середине августа 1941 года, вы думаете они бы родились при вашем руководящем планировании? Где бы они, по вашему принципату, сейчас были, ведь крестьянки должны быть в сёлах? В каком бы состоянии были Мамочки с полными грудьми молока, под пятой фашистского кованого сапога в своих сёлах?
В каком состоянии были бы мужики-отцы этих детей? На месте нашей деревни сейчас стоят немецкие войска. И только благодаря тому, что мы вывели в тыл наших людей, мы, сначала под Волховом сделали настоящий детинец, а теперь и здесь, с 16 сентября 1941 года, создаём условия для выживания пяти тысяч маленьких ленинградцев и девяти наших грудничков-первомайцев и даже местных череповецких детей.
Виолетта брезгливо отмахиваясь от его слов своими дряблыми слабыми ручонками: дорогой вы наш, молодой человек, создание военно-полевых лагерей, подготовка к войне — это одно. А педагогика это другое. Педагогика - это древнейшая человеческая профессия, тысячелетняя традиция и не вам её ломать своим носом.
Ломоносов: ну для разговора о педагогике, в начале надо знать, хотя бы, значение самого греческого термина из двух слов: «педа» или ступня и «агогос» наука выживания. У спартанцев был просто агогос. И только афиняне создали слово «педагогика» - каждый день педантично учить выживанию всех, не зависимо от возраста, и пятилеток, и шестидесятилеток, всех жителей Великих Афин, столицы Греции, до сих пор, кстати. Мы детдом, где учат умению выживать, а не тупо педалировать ступнёй по полу религиозные талмуды.
Зосима: всё, всё, любимые мои Товарищи-агоги, берегите драгоценное золотое время нашей с вами жизни. Ломоносов, подготовь мне на завтра список наших детских производственных отрядов по специальностям, по профилям возможной и необходимой нам всем трудовой деятельности.
Ломоносов: записывайте.
Зосима в полном удивлении: э-э-э, в смысле, записывайте, ты уже готов?
Ломоносов с ласковым укором смотря ей в глаза, покачивая головой: ну это же теперь корень всему, товарищ директор!
Зосима: молодчинка, пишем все, товарищи. Виолетушка, у вас есть карандаш и бумага?
У Виолетты нервно заходили желваки. А мне по барабану, подумала в ответ ей Зосима, выживать надо уметь! А когда сидишь на шее спасителей, то можно и потерпеть лет десять-двадцать, спрятать свои нервишки!
Да, Зося, в декабре 1941-ого думала, что им ещё лет десять здесь быть в Череповце, поэтому «окапываться» надо было очень-очень основательно. И она чётко знала — как это должно быть! Она = Генерал защиты и спасения детства.
Ломоносов начал медленно и уверенно, с умилительной улыбкой поглядывая на Виолетту, диктовать:
1) охрана по периметру детдома на лошадях, как боевое оцепление;
2) уборка всех помещений;
3) переработка всего бытового мусора;
4) выращивание овощей и фруктов в теплицах;
5) строительство теплиц;
6) ловля рыбы в реке;
7) строительство прудов и выращивание рыбы в подогреваемых печами прудах;
8) заготовка дров и опавшей листы;
9) прессование листвы в брикеты;
10) заготовка и понедельное ворошение сена;
11) прессование сена в брикеты;
12) строительство сенохранилищ;
13) отряд по кормлению, дойке и уходу за козами;
14) отряд по кормлению, дойке и уходу за коровами;
15) отряд по уходу за лошадьми и жеребятами;
16) охотничий отряд Фиммы, тут всё ясно, как она сама решит;
17) швейный цех;
18) обувной цех;
19) столярные мастерские;
20) культ-массовый сектор, в том числе музыканты, вплоть до изготовления своих музыкальных инструментов;
21) отряд содержания и ухода за кошками для борьбы с мышами на складе…

Зосима: стой, пока хватит. Теперь, что не могут делать дети, ты продумывал?
Ломоносов: да.
1) руководить взрослыми, здесь у нас ведёт директор Зосима Петровна;
2) бухгалтерский учёт, здесь ведут Рутя и Тутя;
3) медицинская помощь, здесь Дед Архимед и бабуля Фимма;
4) аптекарское дело или фармацевтика, изготовление лекарств, опять Фимма, и Дед Архимед, и у них уже есть двадцать девчонок-помощниц, два готовых отряда;
5) транспортные перевозки больших грузов — это все наши мужики;
6) кузнечное дело, здесь у нас мастер-кузнец Кантемирович;
7) помол муки, выпечка хлеба, здесь у нас мастер-мельник Пальчиков;
8) по большому счёту, сейчас вся суточная охрана периметра под командой Турусова и его сына, их молодой десятки;
9) чисто военное дело, та же стрельба из винтовок и пулемётов, обслуживание оружия - лучше Суроватого в этом деле у нас нет никого, но он сейчас летает с Валей вторым пилотом её транспортного самолёта на фронте. У нас изредка.
Зосима: достаточно, думай дальше. Все по своим местам. Виолетушка останьтесь, пожалуйста.
Виолетта с удовольствием усаживаясь рядом с начальником: чем могу служить?
Зосима: как вам список из 21-ого пункта, чем бы вы лично хотели заниматься?
Шок у Виолетты был такого уровня, что брови у неё подпрыгнули вверх на лоб и где-то там затерялись в густых, ухоженных, кудрявых, чуть с проседью, волосах: как это? Я заслуженный педагог, воспитатель, на худой конец, психолог, методист, методолог, архивариус, архивист, я двадцать лет подряд успешно контролировала педагогический процесс всего этого города. Я лично знала Надежду Константиновну Крупскую, я практически, её ученица, она мне вручала свою особую благодарственную грамоту.
Зосима с искренней грустью в голосе: жаль, что Надежда Константиновна умерла в 1939 году. Её нам очень не хватает сейчас.
Виолетта: и о Макаренко, кстати, она очень плохо всегда отзывалась. Зачем мужчина лезет в педагогику, что он там смыслит в тонких линиях детской души?
Зосима: я не знаю, может она и права, но просто НКВД-методика по работе с беспризорниками, на принципах Макаренко, а не Крупской. Да, она была просто Знаменем советской педагогики. Но Антон Семёнович был той самой лопатой, которая, и копала землю, и садила картошку, которую, потом, все с удовольствием, печёную, ели, в прикуску, с парным молоком.
Выбирайте свой профиль деятельности, даю вам сутки. Распишите всё, как вы любите и умеете по пунктам, по операциям, по полочкам. О-о, я придумала, у нас же нет хорошего завскладом, а склад очень большой, хотите быть кладовщиком?
Виолетта резко и нервно встала со стула и быстро ушла из комнаты, держа руки за спиной, с гордо поднятой вверх, в косяк, головой.

Но Макаренко тоже был не Абсолютом и Ломоносов это достаточно просто вычислил уже через месяц, в октябре 1941-ого, когда зачитал все свои три книжки его методологии «до дырочек», образно говоря.
Он в очередной раз изложил это на одном из педсоветов, где Виолетты уже не было — она действительно стала кладовщиком и её картотека по складу даже соперничала с картотекой Суроватого по всем детям детдома. Удобство пользования у неё было ярче, и почерк красивей, и цветные закладочки там, всякие разные, блестяшки, как у сороки.
Ломоносов предложил простую формулу:
1-я группа — это будет октябрятская детская организация в детдоме;
2-я группа — это пионерская организация;
3-я и 4-я группы вместе — это единая комсомольская организация.
Такая эффективная формула, по всем известному всесоюзному шаблону работы с детьми, показалась Зосе очень точной.
У Антона Семёновича Макаренко в 1923-1931 годах, ещё не было такого всесоюзного, всеохватного движения октябрят, пионеров и комсомольцев, как в конце 30-х годов. Поэтому, в своей методике, он об этом только горько сожалел и стремился к этому. У него был свой Идеал — это образ молодого коммунара-производственника, заводчанина.
Но уже в 1941 году, весной, ещё до войны, в СССР, октябрёнок, пионер и комсомолец стали нормой для школьных и студенческих коллективов, с их обязательной массовостью и строгому подчинению коммунистической партии.
Теперь, в январе 1942-ого года, формулу Ломоносова надо было проверять в реальности. Поэтому Ломоносов и был единогласно выбран комсоргом всей комсомольской организации детдома, как ранее им был в посёлке.
Пионеров возглавила Марьюшка Суроватая, с изредка появлявшимся ей в помощь, мужем-фронтовиком, лётчиком Артёмом Васильевичем.
Октябрят, как самых маленьких, естественно, возглавили Фимма+Веня+волки+лоси=Любовь, как все над ними сердечно, по доброму, шутили, и большие сотрудники, и маленькие детишки детдома.
Постарались выделить и отграничить три отдельных размещения внутри общей площади детдома для трёх больших детских коллективов.
Были теперь и три разных плана ежедневных работ по специфике возраста в группах. Случился даже швейный и обувной цеха при личной поддержке Шелеста.

Часть двадцать третья: пик могущества.

* * *

Куда шёл, ведомый Зосимой и её первомайцами, череповецкий детдом?

К Победе над фашистами сейчас, а после, и к Победе Коммунизма в СССР!

Пик могущества СССР — это Победа Коммунизма!

С января 1942 года по самый август 1946 года, до последней минуты существования Зосиного детдома в Череповце - до 18 августа 1946 года, как она сдала все документы помощнице Шелеста, когда все дети и работницы, были полностью со всем скарбом, перевезены в Марьино, было только четыре года на создание молодёжной самоорганизации и новой системы отношений в духе Антона Семёновича Макаренко, с существенными поправками первомайцев, прежде всего, комсорга Ломоносова. То, что было в диковинку для коммунаров Антона Макаренко, даже в 1931-м году, в 1945-46-х годах уже было нормой жизни и более того. Стремление советских людей победить врага, с такой силой толкнуло индустриализацию страны, рост промышленности, особенно тяжёлого машиностроения, авиастроения, что производственное детское и молодёжное воспитание, так называемая трудотерапия, или терапия творческим самовыражением в труде, стала беспрекословным нормативом череповецкого детдома. И как только сознание подростка, будь ему 5 лет или 6-ть, схватывало эту идею - если ты хорошо работаешь, то значит будешь уважаем в своём местном обществе - то, дети с лихвой опережали взрослых, превращая даже фрезеровку стальных болванок в чудесную изобретательскую игру. Хотя вес болванок, иногда был 15 кг. Педсовет детдома создал специальный знак высшего отличия — Стальную Звезду Передовика и Передовое Красное отрядное Знамя, для самых лучших своих маленьких работников и работниц, настоящих ударников коммунистического труда, иногда по три года подряд.
Изобретательность и непоседливость детей, так уродливо-пугающая мамочек в критинической рутине быта обычных семей, здесь, в широчайшем молодёжном коллективе, в труднейших экстремальных условиях, в стиле настоящей Академии Человеческого Выживания, под удалённым, но раз в месяц обязательно-зримом руководством Героя Советского Союза Валентины Степановны Гризодубовой, привозившей всё новые и новые группы детского пополнения из партизанских лесов, достигала всё больших своих размеров и вот, закономерно, наступил Пик Могущества.

Да, это был простой, даже стандартный, комсомольский диспут: «Как и когда победит Коммунизм в нашей стране?!» на второй день после первой годовщины Победы СССР над фашистами с 10-00 часов утра 10 мая 1946 года.
Ломоносов, только с апреля 1946 года снова начал бывать в детдоме, так как в Марьино и в возрождённом с пожарища, посёлке Первомай, сама великолепно справлялась вся его старшая комсомольская группа в 5450 человек плюс в помощь им около 1000 взрослых, во главе с Фиммой.
Да, это было ого-го, какой большой трудовой комсомольский ударный молодёжный отряд! Где взрослые трудовые нормативы, иногда, в охотку выполнялись на 500-800%. И старые стахановцы просто сидели и чесали свои седые затылки: а как они это делают?
В Марьино соорудили свой настоящий аэродром с твёрдым, уже не грунтовым, покрытием и принимали самолёты даже тяжёлого бомбардировочного класса, транспортники с грузами в 10-14 тонн. На этом же аэродроме устраивали теперь каждый год показательные парады 22 апреля, 24 июня и 7 ноября.
Дольше всего должна была оставаться в Череповце, естественно, самая младшая группа Вениных октябрят, которым, в августе 1941 года, было от трёх до семи лет. Сейчас, весной 1946-ого, им было от восьми до двенадцати лет, честно говоря, самых настоящих коммунаров наивысшей пробы, производственников и передовиков коммунистического труда, бригадиров и начальников целых производственных цехов внутри детдома. Они на этом выросли. Это было их «молоком матери», их внутренним состоянием Души.
Пионерская организация для детей 8-12 лет, сейчас в 1946-м, уже была почти полностью комсомольской, возрастом в 13-16 лет. Но все от 15 лет и старше, с марта 1946 года, уже были в Марьино, уехали целым поездом.
Старых, не возрасту, а по опытности, комсомольцев в череповецком детдоме, оставалось около сотни человек, просто как мастеров-технологов, контролёров качества продукции, бухгалтеров, кладовщиков, охотников и охранников.
К 9 мая 1946 года, в младшей группе детдома осталось около тридцати детей череповецких и тихвинских его работников или просто от жителей города. Поэтому она уже была без статуса детдомовской октябрятской организации.
Средняя группа с 8 до 12 лет, бывшая младшая, состояла теперь, из 1405 человек и все были пионерами, во главе с Мариюшкой Суроватой.
Старшая группа, с 13 до 15 лет, была размером в 1620 человек и все были комсомольцами. Итого 3025 человек детей. А взрослых, с Зосимой, Веней, Марьюшкой, Рутей, Тютей и других, около 155 душ.
Сумма: 3180 порций на завтрак. Ого!
А в январе 1945 года было ещё 10128 порций на завтрак! Ого-го-го!!!
Из 9000 детей, после 9 мая 1945 года, улетели домой 465 маленьких партизан-белорусов с 395-ью их мамочками. Но вывоз старшей ленинградской группы и других детей партизанских формирований из детдома в Марьино, активно пошёл только в январе-апреле 1946 года на посевную. Прибыли в объятия Фиммы и Железяки сразу на поезде 5498 подростков старше 15-ти лет, настоящих работников и командиров групп высшего звена, высочайшей профессиональной квалификации, в сравнении с окружающими их деревнями Ленинградской области. Это была огромная Созидательная Сила!
Когда Валя приняла парад 5500 своих старших воспитанников на аэродроме, сначала 8 мая 1946 года в Марьино, затем, перелетев на самолёте с Суроватым в Череповец, приняла 9 мая второй парад ещё 3200 младших детей, она стояла на маленькой дощатой трибуне во дворе детдома и, сцепив зубы, плакала, отдавая честь в своей военной полковничьей авиаформе с золотой звездой Героя Советского Союза.
Валя, со стоявшими рядом её соратниками: Шелестом, Зосей, Мариюшкой, Суроватым, Веней и другими - сделала, для вышедшей из страшной войны страны, великое дело: спасла и сберегла 9000 душ её чистого великого Будущего.
Спасла Будущее СССР, в той части, которой смогла своими силами и волею случая, созданного Веней и Фиммой.
Вечером, вдохновлённая всем увиденным, она улетела с Суроватым в Ленинград, вернувшись в процесс восстановления города из руин. А там было очень трудно. Поэтому вечерами она уезжала на виллисе Суроватого, к Фимме в посёлок Первомай на пополнение своих душевных сил.

В Череповце 10 мая 1946 года на комсомольском диспуте она уже не была. Ну и хорошо, что не была, подумал про себя Веня. Диспут, за четыре года работы комсомольской организации детдома, был уже по счёту семьдесят девятым, а по своему накалу, наверное наивысшим, Пиком всей детдомовской самоорганизации и развития коммунистической сознательности.
Сможет или нет СССР, после такой тяжелейшей войны, через 50 лет дойти к полной Победе Коммунизма? Каков этот Путь?!
Формулировка темы была не Венина, и не Зосина, и не Марьюшки, и не Ломоносова… а заместителя командира пионерской организации детдома, 12-летнего крепыша-коневода, объездчика лошадей и лосей (кстати, тоже), ударника коммунистического труда детдома двух лет подряд, с двумя стальными (сделал детдому на заводе Шелест около 500 штук) звёздами Передовика, товарища Николая Ивановича Рубахина.
В простонародье Кольки Рубахи. Оппонентом его, как и подобает в этих случаях, должен был быть Ломоносов. Но сославшись на то, что он не готовился из-за рабочей загрузки в Марьино, Ломоносов попросил его заменить в своём письме ещё месяц назад. И его заменой, по совету Вени-Архимеда, выступила 13-летняя Анастасия Львовна Ладыгина.
В простонародье Таська Октябряшка, бывшая три года подряд командиром октябрят, а сейчас, когда они по возрасту все выбыли в пионеры, она, уже по-взрослому, занималась культурно-просветительской работой и даже,
где-то, заочно, по-взрослому уже училась в какой-то взрослой московской академии. Поэтому она стала для всех детдомовцев, с января 1945-ого года, Таськой Академией. Но на самом деле, это была просто её личная переписка с солидным московских профессором из государственного библиотечного института имени Молотова (по просьбе Гризодубовой), где действительно было заочное отделение и факультет библиотечной работы с детьми, просущество-вавший до 1950 года.
"Коневод против академички", вздыхали, закатив театрально глаза и вспархивая вверх ладонями, друг к другу, детдомовские пионеры, младшая часть из которых знали Таську ещё с ноября 1941 года, со своего октябрятства. Она была из ленинградского сиротского дома. Их, тридцать детей, в самую последнюю очередь взяли на эвакуационный поезд Зосимы 18 августа 1941 года и только потому, что Зося заявила отправление начальнику станции 5000 детей и он дал ей сто нестандартных товарных вагонов. И в последнем из вагонов, к 8-45 часов, за 15 минут до отбытия, оставалось ещё около 50 пустых мест. А тут, автобусом привезли тридцать сирот. Зосима тогда не обратила на них особое внимание в ужасной станционной сутолоке среди сотен и тысяч людей. Но потом, Таська стала, на удивлением всем, "Товарищем по Жизни" самого деда Вени-Архимеда. Спустя неделю, с этим званием «Товарищ моей Жизни» согласилась и бабулечка Фимма, как её звали мелкие, держась за подол её платья и путешествуя по детдому вместе с ней...весь день... Но больше всего был согласен «философ».
Да, тот самый волчёнок-трёхлеток, которого 9 декабря 1941 года спасла Фимма на зимней дороге, за череповецким аэропортом, вместе с его подругой, подранком от лосей, «шалуньей». Если она долго становилась на ноги и слабо потом ходила больше года, то «философ» хоть ковыляя, но всегда на поводке шёл или с Фиммой по делам или…
...да-а-а, с Таськой! Обняв его за уши и смотря в глаза, как научила её Фимма, Таська могла по сорок минут подряд, без умолку, с ним что-то серьёзно обсуждать какими-то редкими своими горловыми тихими звуками, но не человеческой речью. Он отвечал тихим повизгиванием и поворотами своей морды в разные стороны, якобы, то соглашаясь, то, якобы, нет.
10 мая 1946 года, ни «шалуньи», ни «философа» с Таськой уже год как не было. Фимма была на постое в Марьино. Но Суроватый с огромным удовольствием привёз в августе 1945-ого, Таське маленького пушистого волчонка, одного из пяти первенцев «шалуньи» и «философа», которого она просто носила на груди, пока он был маленький, как часть себя.
И сделался он собакиным, а не волком. Потому что Таська так решила: тебе собакой будет легче жить, чем волком, поверь мне, профессор.
Да, она так и называла его «профессор». Волк не может быть профессором, поэтому он не волк. Кажется, что не поэтично, но очень воспитующе, и «профессор» просто не мог себе позволить глупости. Например, громко чавкая, грызть там чего-то, выть на большую Луну, драться за кусок рыбы с котятами.

Таська внимательно тогда смотрела ему в глаза, тихо говоря прямо ему в самое сердце: как же вам не стыдно, профессор?
От этой фразы он просто ложился на пол, закрыв глаза, замирал, словно умирал от огромного стыда. Потом лишался дара речи на часик-два, чуть-чуть ноя и поскуливая: за что? Я же очень-очень хороший!
Эта манера Таси затем шагнула в её переписку с настоящим человеком-профессором из Московского библиотечного института. И тот бывало не раз и не два был просто шокирован текущими фразами из её письма:...хотя профессор сейчас мешает мне выполнять ваше задание и тащит меня на улицу ловить бабочек, но я… профессор опять умоляюще смотрит на меня и просит доесть мой кусочек жареной рыбки… профессор, по своей природной неаккуратности, перевернул ведро с водой, в погоне за мячиком…
Но, потом, всё тот же Суроватый, сделал фотку Таськи с профессором-волчиком и она выслала её настоящему московскому профессору. После чего, тот беспрекословно понял, ну почему, почему Гризодубова так умоляюще просит всех своих хороших знакомых за своих великолепных детей.
Да, это был прекрасный педагогический приём, предложенный Суроватым - организовать прямую личную переписку лучших детдомовцев с лучшими людьми страны. Это не просто воспитывало, а вообще «подбрасывало» детские жизненные траектории вверх, к жизненному успеху.

И вот час комсомольского диспута настал! Это 10-00 часов утра 10 мая 1946 года.
Большая праздничная, украшенная красными флагами и цветами сцена актового зала детдома и вокруг неё девятьсот табуреточек. Первый ряд для взрослых с большими стульями. Его заняли Шелестов, Зосима, Веня, Мариюшка, Ломоносов, Рутя, Тютя и семеро человек из городских представителей. Сзади море детворы, наверное все 3000-ти, сидели по двое на одном стуле, или ложили доски на два-три и сразу садились по восемь-девять друзей вместе, иногда, пощипываясь руками за спиной и тихо хихикая друг на друга.
Колька Рубаха сидел слева на сцене на стульчике, на фоне левой створки большого красного занавеса, в военном костюмчике синего авиационного покроя, как все пионеры. А вот Таська справа, тоже на стульчике, но в белом платье с длинными рукавами и с розовыми бантиками. На правом плече у неё была золотая самодельная звёздочка с ажуром. Естественно, рядом, у её ног, сидел, "по стойке смирно", сам «профессор», с двумя синими бантикам перед ушками,
в белом, вышитым красными народными узорами, нагруднике, в тонком белом кожаном наморднике, с тонким белым в чехле стальным поводком на белом кожаном ошейнике со скрытой внутри стальной пружинкой (как вы догадались, волчьи атрибуты - это были подарки Таське лично от самого Суроватого).
Профессор, был такой пушистый и начёсанный девчонками, что шерсть, наэлектризованная детским электромагнитным биополем, стояла дыбом и он, издалека большого зала, был похож на бело-сероватый с серебринками, шарик пуха,
а не настоящего лесного волка. Иногда, он помахивал таким роскошным беловатым хвостом влево-вправо так, что дети в зале привставали и просто охали: ух-тыыы! Пушистое помахивание переливалось в золотистых лучиках солнца, сквозь большие оконные полупрозрачные шторы. Но в зале от солнышка жарко не было. Конечно, суточный дежурный по детдому, целый пионерский взвод в 30 штыков, загодя проветрил зал, вымыл полы, вытер пыль на подоконниках, протёр все табуретки, а сейчас, строго наблюдал за соблюдением порядка детдомовцами, да и не только ими, честно говоря…

Никого они не боялись, ножи метать умели все детдомовцы с пяти лет младшей группы, вплоть до взрослых уборщиц и поварих. Был даже специальный детдомовский чемпионат с «большим» хорошим призом от Шелеста.
А старшие коммунары просто ходили в суточные конные наряды оцепления, с настоящими винтовками и патронташами. За четыре года, они восемь раз ночью отбивали волков, семь раз днём лосей, досталось пять раз днём и медведям-рыбакам.
Первой взяла слово, как все про неё говорили, Мама Зося. Она представила Шелеста. Все громко, своими детскими ладошками ему про аплодировали и знали за что: да, да, это наш Помощник, Молодец Батя!
У Шелеста перед такой аудиторией свыше 3000 душ опять встала «шерсть дыбом» его тёплого, выделанного женой, не фабричного пиджака, но, он взял себя в руки, тем более, что вчера вечером его готовил к выступлению сам Ломоносов.
Шелест так никогда, за двадцать лет партийного стажа, не готовился даже к жарким заседаниям Вологодских обкомов, как к этому комсомольскому диспуту в детдоме. Он встал в середину сцены и мигом понял почему Ломоносов так просил его вчера подготовиться получше - три тысячи пар детских глаз, как рентген, прошивали его не только насквозь, своими, в основном, почему-то серыми глазами (или ему это показалось?), но мысленно проходили далеко, по его родовому дереву: кто ты, Человек? Откуда? Зачем? Почему? Что ты для нас?
Это не был Суд. Но любой другой человеческий суд перед этим действом был детской игрушкой.
И Шелест понял, что надо рубить. Со всей силы по теме, иначе позор ему на сто лет вперёд и пора будет уходить на пенсию, а не засиделся ли ты в руководящем креслице, старичок-боровичок? Худой и бледный обычно, он в один момент, стал тем же жарким красноармейцем-кавалеристом 1920 года, когда бился под Варшавой с беляками Пилсудского, далеко на западной границе Родины. Конечно, коневод Колька-Рубаха был от него в восторге и несколько раз вскакивал со стула и начинал, подхваченную затем, всеми остальными пионерами, грохото-подобную овацию согласия и одобрения. Мокрый и красный, Шелест закончил своё выступление и сошёл со сцены, как-будто из парной, чуть пошатываясь от нервного напряжения.
Затем Мама Зося представила чиновницу Вологодского областного отдела народного образования, «подушечку» в очках, которая зачитывала текст с бумажки и Шелест, спустя три минуты, сам увёл её со сцены, выдумав шёпотом ей на ухо, какую-то нелепость, что её срочно вызывают к городскому телефону.
Вдруг, кто-то из заднего ряда, полубаском, крикнул: спасибо товарищ Шелест!
И зал зааплодировал соглашаясь, что Шелест опять был на высоте!
Басок пригвоздил: по ходу, она вообще не коммунистка.
Весь зал затих так, что слышно было, как под потолком пролетел большой шмель.
Тонкий, но зычный голосок помладше: ах, вот ты, Борька, как! А вдруг у неё просто чиво-нить сичас сильно болит? Мозольку, например, натёрла, туфельки то у неё новенькие, блестящие. Стоит и мучится перед нами, а кто бы ей мозольку иголочкой проткнул, помогите мне пожалуйста, мои дорогие товарищи? Вот ты и помог бы сейчас человеку лучше, чем зазря её корить.
Зал весь грохнул таким горячим душевным смехом, что дежурный командир взвода был вынужден отдать команду: взвод, в ружьё! И, как тени, вокруг задних рядов зала, встали из ниоткуда, все тридцать дежурных бойцов в зелёных военных формах и в будёновках с огромными красными звёздами на голове, держа в руках швабры с синими тряпками вниз, так как арест нарушителя — это вручение ему швабры с тряпкой и вывод его на исходный рубеж помывки коридора «отсюдова и до ужина».
Швабра-сила! А мыть, особенно весной и осенью, все обще-детдомовские коридоры можно было каждый час: жизнь по ним там бурно кипела всегда!
Дальше уже этому тонкому голоску возражать никто не стал. Хотя это была чисто диспутская ситуация и с этой точки могла разыграться целая драма страстей, где Шекспир только бы стоял за кулисами и нервно теребил себя за фалды от огромности всего происходящего, когда сцена и жизнь легко поменялись местами.
Поэтому, вышла Мариюшка-душенька наша, как её прозывали в детдоме все. Она знала как и что говорить с такой необычной не взрослой, но от этого, ещё более серьёзной аудиторией. Теперь, от её проникновенных слов, вставала со стула Таська с аплодисментами и её поддерживали своими мягкими овациями все молодые слушатели без исключения, вежливо и согласно кивая. Таську уважали на все сто пудов. А может и на сто пять с половиночкой.

И вот, в завершение этой вступительной части перед диспутом, вышел Ломоносов. Мало кто, кроме Зоси и Вени, в этом зале точно знал и хорошо представлял, что Ломоносов был не просто «диспутолог», «дискуссионер», а по нашему, по-человечески, заядлый спорщик, но он был хорошенько «прожарен» жизнью и знал цену каждому своему слову. Он умел создавать потрясающую интригу в диспуте. И многие младшие, ходившие на диспуты в старшую группу в прошлом году, знали его, как очень не простого «шкета»: жди, щас как загнёт!
В самом начале Ломоносов, прошёлся несколько раз вдоль края сцены внимательно считывая своим твёрдым и ясным взглядом состояние душ слушателей и быстро понял — вопрос архи-важный. Тема волнует всех: сможем ли её раскрыть?
Не вербально, без слов, чисто интуитивно, эти, быстро взрослеющие дети, догадывались, что мало с войны придёт живых и здоровых отцов, а разрушений вокруг очень много, поэтому вытягивать паровоз страны из военного откоса, снова, на рельсы жизни, тут же меняя рельсы с порванных на новые — придётся именно их молодому поколению. Выжившим. Сбережённым заботливыми руками. Тема была критически-сущностной для 3000 с лишним человек. Человек!
Ломоносов: я вместе с нашей Валей и нашим Суроватым (зал одобрительно захлопал от этих родным всем без исключения имён) прилетел вчерась только утром из Марьино. А сегодня утром они вдвоём улетели обратно в Ленинград. И что я вам скажу об этом процессе восстановления Марьино и нашего посёлка Первомай, дорогие мои товарищи, молодые работники, но старые целыми годами подряд, ударники коммунистического труда! Мы сумели всего-то за 19 месяцев поднять Марьино и посёлок Первомай из пепелища. Там сегодня находится 7000 ваших старших товарищей из них 5650 комсомольцев. Этого может быть мало, но когда вы все до единого, через год переедете туда, у вас у каждого будет свой тёплый угол с печкой и дровами. У всех там есть чистая питьевая вода, хлеб, помидоры, огурцы, капуста, одежда, обувь, постельное и нательное бельё. А главное нет стен и огромное поле работы, с рассвета и до заката, вместе с тысячами старших товарищей-комсомольцев и с нашими взрослыми товарищами коммунистами. В этом году начали в апреле засевать даже гречку и лён, как это у нас было до войны, весной 1941-ого. У нас там нет, как здесь в Череповце, заводов и фабрик, но там у нас уже есть аэродром подскока, как и здесь. К нам заправски летают из Витебска наши родные 465 белорусских детдомовцев по делу и на праздники. А в Витебске у нас работает совместный с ними комсомольский ударный отряд. В Витебске до войны были большие заводы, сейчас они нами восстанавливаются. Много я мог бы вам сказать хорошего.

А, теперь чисто к нашей теме диспута - в 1920 году, Владимир Ильич Ленин, выступая на третьем съезде комсомола сказал такие слова: "...поколение, которому теперь 15 лет уже через 10-20 лет будет жить в коммунистическом обществе!" То есть, к 1935 году он предвидел наступление коммунизма в стране. Но его тяжело ранили тремя выстрелами в 1918 году и он умер от ран в 1924 году. Убили в 1919 году его лучшего помощника Якова Свердлова, а второго, тоже верного ленинского товарища Моисея Урицкого, убили ещё 30 августа 1918 года. За стремление к коммунизму - враги нас убивают!
Ленин говорил молодёжи, что коммунизм есть в высшей степени практическое движение, преследующее практические цели с помощью практических средств. Коммунистического общества нельзя построить, если не возродить промышленность и земледелие, причем надо возродить их не по-старому. Надо возродить их на современной, по последнему слову науки построенной, основе.

Спасибо за ваше внимание (зал одобрительно аплодировал ему), а сейчас слово нашему первому выступающему полевому командиру пионерской организации детдома, в составе которой у нас 1405 бойцов. Больше у нас только комсомольская организация в 1610 человек. Нашему уважаемому ударнику коммунистического труда второй год подряд, кавалеру уже двух стальных звёзд Передовика, Николаю Ивановичу Рубахину.
Давайте по 10 минут на вступительное слово, товарищи, и сразу перейдём к прениям вместе со всем залом (зал одобрительно захлопал).
Колька Рубаха ярко и задорно размахивая своими крепкими руками, вышел на самый край сцены, так что часть его аккуратных чёрных, начищенных ботиночек свисала. Но перед всеми зрителями был 12-летний Человек риска, сам прогонявший недавно в феврале медведей-рыбаков с территории детдома на своём чёрном фризе-коне, подаренным ему Веней. Стрелявший из ружья, подаренного ему Фиммой, всегда точнее её. В детдоме был свой чемпионат по стрельбе из ружей.
Он пять дней сурово готовился в череповецкой городской библиотеке, обложившись томами ПСС (полного собрания сочинений) всех политических трудов В.И.Ленина. Потом написанную речь выучил назубок и она была больше 10 минут, что его теперь смущало, но не смущало Ломоносова, знавшего тонкости комсомольских диспутов.
Николай: я думаю при коммунизме все должны работать! Люди должны привыкнуть добровольно трудиться на общество и ради своего любимого Общества! «Кто не трудится, тот не ест!» - вот основной закон. Да, мне хорошо понятно, что каждый получает то, что он заработал, каждый вознаграждается по количеству и качеству его труда, а из этого появляется и материальное неравенство среди нас коммунаров. Я это очень хорошо знаю — у меня есть свой конь и своё ружьё. Больше ни у кого в моём отряде. Да и во всей моей пионерской организации такого нет. Поэтому речь у нас идёт о строгой коммунистической дисциплине труда, как главном условии победы. Только коммунистическая дисциплина труда решает вопрос о победе коммунизма. В 34 томе ПСС (полного собрания сочинений) на странице 336, Ленин всем нам пишет: «...Пролетариат представляет и осуществляет более высокий тип общественной организации труда, по сравнению с капитализмом. В этом суть. В этом источник силы и залог неизбежной полной победы коммунизма».
Там же на странице 342: «Коммунизм начинается там, где появляется самоотверженная, преодолевающая тяжелый труд, забота рядовых рабочих об увеличении производительности труда, об охране каждого пуда хлеба, угля, железа и других продуктов, достающихся всему обществу в целом, десяткам и сотням миллионов людей, объединенных сначала в одно социалистическое государство, потом в Союз Советских республик.»
Речь Николая, особенно две цитаты из трудов Ленина, вызвали в зале бурные аплодисменты пионеров, половины всей аудитории в зале. А для комсомольцев, более старших, например, пятнадцатилетних, он ничего нового не сказал, так как статью Ленина «Задачи союзов молодёжи» Ломоносов штудировал со всеми детдомовцами всех возрастов четыре года подряд. И поэтому, у них было больше деталей и углублённости в этой теме, чем у Николая, только подошедшего к её осознанию, как части своей повседневной рабочей жизни. Но Товарищ говорил по делу, говорил правильные слова, говорил с пылким горящим сердцем от всей души и никто, конечно, даже и не подумал его перебивать. Молодец! Все мы были такими пылкими молодыми, солидно думали про себя старшие комсомольцы. Поворачивались, смотрели друг на друга, кивали головами и вместе со всеми аплодировали Кольке Рубахе.

Положенные 10 минут закончились, Ломоносов встал: какие будут вопросы к нашему товарищу выступавшему по существу? Ломоносов посмотрел ободрительно на Шелеста и других пятерых старых череповецких городских коммунистов, однополчан по гражданской войне. Но первым успел поднять руку Веня.
Ломоносов: слово нашему Деду Архимеду!
Веня-Архимед: Николай Иванович, спасибо за ваше прекрасное душевное выступление, я не зря вам подарил своего коня-фриза, а моя жена - свою любимую кавалерийскую винтовку. Скажите мне, правильно ли я понял, что вы уже, всем своим сердцем, считаете всю нашу четырёх-летнею коммуну череповецкого детдома островком настоящего Коммунизма в СССР?
Николай даже, как-то невзначай, чуть поклонился Вене: сердечное большое спасибо вам, дорогой Вениамин Иванович (многие дети удивились — а что деда можно и так называть?), за коня и ружьё. Да, я твёрдо считаю, что нам здесь, внутри нашего 10000-ого, к 9 мая 1945 года, коллектива, удалось построить образец светлых настоящих коммунистических отношений. Мы все, даже волки Фиммы, когда они ещё здесь были, трудились в поте лица и у нас всегда была такая стальная дисциплина, что комар не пролетит, обязательно где-нить надломится (в зале одобрительный смех и густые аплодисменты, выкрики: да, Коляня, молодец, так и есть! Жги...)

Теперь настала очередь вставшего Шелеста, Веня, глубоко удовлетворённый ответом, присел на свой стул.
Вопрос Вени был настолько сильно-прицельным, что у всех присутствующих детдомовцев просветлело на душе, а Мама Зося, словно молнией, осознав сказанное двумя её родными Веней и Колькой, тоже внезапно поняла: да, это чистая Правда!
Они, все вместе, гигантскими сверхчеловеческими усилиями, создали ячейку Коммунизма=Будущего на этих 10 гектарах Череповецкого детдома и воспитали в этом коммунистическом духе, за 4 года, 10000 детей и продолжают эту работу с оставшимися из них младшими 3000-ми! Она повернулась к сидевшим слева Руте и Тюте, те к ней, и в её глазах, полными слёз, они легко прочитали: какие мы молодцы, какие мы чудесные труженики! Как это всё верно! Как не напрасно мы жили все эти годы! Они, без слов, всё понимая, закивали своими чудесными светлыми головами. Зосичка утёрла глаза своим беленьким, пахнущим мятой, платком.

Вставший для задания вопроса Шелест, у которого второй или третий раз на этом диспуте «вставала дыбом шерсть» его добротного, согревающего даже зимой пиджака, был ошарашен - он четыре года смотрит "глаза в глаза" этому настоящему Ленинскому Коммунизму на территории его родного города, и сегодня только понял, что это и есть тот самый Коммунизм, о котором он мечтает всю свою жизнь?
Шелест слегка расчувствовался: простите, мои дорогие Братцы, мои Ударники, мои Работники, мои Передовики! Я хорошо понимаю, что сделанное вами действительно огромно, но я ленинец, и как сказал мой Товарищ по жизни Ломоносов (тут зал взорвался громчайшими аплодисментами за использование Шелестом их детдомовского корневого принципа "товарищ по жизни") у меня здесь с вами чисто практические цели на этом диспуте, которые я хочу достичь вот таким призывом к вам - вы мне очень все сейчас нужны! Я очень прошу вас все не уезжайте, останьтесь здесь, ну хотя бы двадцать коммунаров. Мне надо поднимать город. Из моих взрослых мужиков-добровольцев, ушедших на фронт в 1941-м году, больше 15000 тысяч солдатиков, вернулось сейчас к 10 мая 1946 года, только 150 мужчин и то, из них половина инвалидов, без рук или без ног. На вас вся надежда!
Зал замер. Теперь было слышно шелест молодых листьев тополей в открытое окно. Сообщение было столь печальным, что нашему Бате просто не позавидуешь. Но не прошло и двадцати секунд, как из старшей группы, из тех самых 1610 комсомольцев, присутствовавших на собрании, поднялась рука и встал, многим хорошо известный, четырежды кавалер стальной звезды детдома, старый ударник, круглый сирота из Беларуссии, кузнец Пётр Ионович Черсский: Батя, я готов!
С ним поднялось, из его производственного отряда кузнечного дела, ещё восемь человек, а также из побратимского, соседа по казарме, отряда автомобилистов, шестеро парней и девчонок.
Ломоносов тут же: Добровольцы, прошу выйти к Бате и встать в одну шеренгу!
Все вышли, под громкие, гарячие аплодисменты всего остального, вставшего с табуреток, зала с радушными, сильными криками: Молодцы! Так держать! Знай наших! Вперёд!
Добровольцы встали рядом с Батей Шелестом. Мама Зося и Мариюшка, по очереди, обняли каждого, во главе с правофланговым Петром. Веня тоже крепко обнимал, весь в слезах: молодцы, мои ребятушки, мои драгоценнейшие Добровольцы!
Зосима взяла себя в руки, вытирая слёзы, встала рядом с ними и громко, на весь зал, твёрдо объявила, кивая своим взглядом Руте: приказом от сегодня, 10 мая 1946 года, все эти 15-ть добровольцев-выпусников череповецкого детдома, направлены, по призыву Череповецкого горкома коммунистической партии СССР, на возрождение нашего родного города Череповца! Рутяй, голубушка, сегодня же выдать им всё положенное и выписать с личными делами, паспортами и вещами из казармы в распоряжение первого секретаря череповецкого городского комитета партии Григория Григорьевича Шелеста. Сейчас 11-20 часов. К 18-00 часам вечера, к ужину, чтобы их здесь не было!

За работу, скорей, мои дорогие Товарищи! Город нас очень ждёт!

Потом она перевела дух, все замерли от её проникновенного глубокого голоса и продолжила: дорогой Григорий Григорьевич, я знаю, с первой секунды утра 18 августа 1941 года, что вы направили все свои силы и силы вашей городской партийной организации на нашу поддержку. Четыре года пролетели. Пришла к нам долгожданная Победа в этой кровавой войне. Пусть эти первые 15-ть наших коммунаров внесут в развитие вашего прекрасного города трудовой вклад за всех нас выкормленных и спасённых вами 10000-ть (десяти тысяч) детей! Череповец, Марьино и Витебск, теперь, с этой секунды, навсегда вместе, одной шеренгой в Коммунистическое Будущее! Ура, Товарищи !

Зал минут десять радостно кричал и хлопал в ладоши до отвала рук. Все подпрыгивали, обнимались друг с другом, громко крича со всех детских сил: Даёшь Череповец! Даёшь Марьино! Даёшь Витебск!
Радостно прыгал вверх, на сцене, даже наш «профессор» вместе с Таськой.
Шелест дрожа, со слезами на глазах, ушёл в коридор, держа Петра за руку, с ним все пятеро плачущих от счастья, его городских ветеранов-коммунистов, и остальные коммунары-добровольцы, сопровождаемые Рутей, хорошо уже освоившей необходимую бумажную процедуру оформления выпускников с прошлого 1945 года, с 465 белорусскими детьми партизанов.
А, потом с мая 1945-ого по ноябрь, партизаны забрали из Череповца самолётами ещё 375 своих сирот. Но около 360 сирот-белорусов, вместе с кузнецом Петром, так и остались жить в Череповце - за ними никто не приехал, видно было некому, все родные у них погибли на войне.

Присутствовавшие детдомовцы, после такого Настоящего Коммунистического Праздника, с удовольствием затихли и расселись по местам, восторженно поглядывая друг на друга.
Ломоносов: это самый прекрасный диспут моей жизни, спасибо вам братья и сёстры! Но мы продолжаем! Впереди ещё очень много всего интересного!
Настал черёд выступления нашего второго содокладчика 13-летней Анастасии Львовны Ладыгиной, нашего командира культурно-просветительского отряда, точнее уже двух отрядов по 30 девчонок в каждом, кавалера трёх стальных звёзд, Передовика детдома. Вы все видите их на нагруднике у «профессора».
Ладыгина, слегка покраснев от волнения, вышла на край сцены.

Без поводка, но в наморднике, «профессор» лёг рядом слева у её ног, показывая всем нагрудник со стальными пруфф-звёздами (звёздочки были отшлифованные, а поэтому красиво-блестящие), едва касаясь Анастасию своим помахиванием хвоста по платью сзади, словно сдувая с неё пылинки.
Таська сразу в галоп: экономической основой построения коммунизма, учит наш великий коммунистический мыслитель, Владимир Ильич Ленин, является такой высокий уровень развития общества, когда исчезает противоположность умственного и физического труда, как один из важнейших источников общественного неравенства, который автоматически никогда не устраняется, даже сразу после полного экспроприирования средств производства из частной в общественную собственность. Не устраняется этот разрыв очень долго, ещё и потому, что наука и прогресс непрерывно движутся вперёд. Всё труднее быть умным, образованным и всё легче быть узко-профильным дураком. Мой оппонент, Николай Иванович, в деле построения Коммунизма, считает более существенными всеобщую трудовую обязанность и коммунистическую дисциплину. Но Владимир Ленин пишет всем нам из 1920 года: «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество ... молодое коммунистическое поколение должно строить коммунистическое общество. Перед вами задача строительства, и вы её можете решить, только овладев всем современным знанием, умея превратить коммунизм из готовых заученных формул, советов, рецептов, предписаний, программ в то живое, что объединяет вашу непосредственную работу, превратить коммунизм в руководство для вашей практической работы.»
Поэтому я предлагаю смотреть на проблему построения Коммунизма в нашей стране с научной, общесистемной точки зрения, а не только в социальном или только в экономическом срезе. Всё у нас гораздо сложнее, я бы сказала, много-этажней. А мы с вами, пока, привыкли только к двум-трём этажным домам.

Ломоносов чётко отсчитал положенные докладчику десять минут. И первым, тут же, свой вопрос опять задавал дед Архимед, высоко подняв вверх свою худую руку в пиджаке. Это сразу вызвало у Анастасии Львовны прилив румянца на щёки, она знала эту удивительную вопросительную «силу ума Архимеда». И поэтому профессор встал рядом с ней в полный рост, на все четыре свои лапы, прижавшись слева к её колену. Его шерсть медленно начала подниматься и опускаться с хвоста на голову и обратно, волнами. Это означало максимальную концентрацию внимания. Практически, боевое состояние. Любая собака уже бы заливисто гавкала, брызгая слюной от ужаса, на Веню, но не "профессор". Он сощурился всеми своими мышцами, он глубоко задышал. Он изготовился отразить.
Веня: дорогая, глубоко уважаемая мною Анастасия Львовна, правильно ли я понял ваш первый тезис, что вы не согласны с Николаем Ивановичем, что ячейка Ленинского Коммунизма уже существует в нашем детдоме более 4-х лет подряд?
Анастасия задумалась, профессор вообще начал вращать ушами, потому что, как она и понимала, вопрос был предельно сложный, от Архимеда другого она и не ждала: я согласна, что ячейка Коммунизма у нас была, но не совсем строго Ленинская. Видите, разделение на работников умственного и работников физического труда - это одно из глубочайших отчуждений людей друг от друга.
Басок из зала: «чеперуждений» чего?
Зал тихо, но всё-таки, грохнул весёлым хохотом.
Анастасия тоже улыбнувшись: под словом «отчуждение» Ленин, Маркс и Энгельс понимали такую вынужденную отрицательность социальных обстоятельств, когда, как у нас в поговорках: пеший конному не товарищ. Или сытый голодному не брат. Так умный учётчик труда и простой шахтёр, даже работая на одной шахте, могли занимать разные классовые позиции. То есть учётчик мог быть за белых, а шахтёр за красных. Обязательное жёсткое, навязанное извне, деление на умственный труд и физический труд, вызывает внутри всех наших трудовых коллективов разногласия, споры, неравенство, конфликты. А при этом учётчик, почему-то получает столько же заработной платы, как и шахтёр. Но учётчики в чистеньком пальто, а шахтёр в такой грязной, от угольной пыли робе, после смены, что её ничем не отстираешь. А каждый день новую надевать — столько зарплаты у простого работника нет. Возникает чисто ситуационное и абсолютно не нормальное, искусственное деление на «своих» (или чистеньких) и чужих, иных, а только поэтому "грязненьких". Это хорошо видно на примере людей и зверей. Вот кто для нас лесной волк? Зверь. Чужой. Опасный. А кто для нас вот этот «профессор»? (и она показала на своего волчика, он, понимая её, встал на задние лапы и состроил всем детям в зале что-то вроде улыбки).
Зал просто грохнулся от смеха: во, профессор, даёт! Он наше и твоё Счастье, дорогая наша Тася!
Веня: большое спасибо за реплику от нашего пионера Борейки и за ваше, Анастасия Львовна, подробнейшее пояснение о философском, глубоко трансцедентном, на самом деле, термине «отчуждение». Но давайте его же, здесь же и «снимем».
Брови Анастасии разлетелись в разные стороны: как это возможно?
Веня: ну вот вы считаете, что умственный труд не имеет физической опоры, что хороший умственный труд возможен без хорошей физической формы. Что быть умным, можно оставаясь дряблым и рыхлым, жирным и четвероногим.
Анастасия начала медленно-медленно «въезжать»: но это же немного дальше, по нашей народной пословице - в здоровом теле и здоровый дух! Вы в эту сторону клоните?
Веня: ну как же, вы хотите сказать, что физический труд это, допустим, отдельное не смешиваемое ни с чем зелёное. Умственный труд - это синее. А душевный труд - это красное. И вот в одном человеке сидят эти три отдельных, разно-цветных существа? (Зал зашумел, все бросились друг с другом шёпотом обсуждать: кто же прав?)
Анастасия: а-а-а, вы хотите сказать, что физически развитый человек, быстрее становится умным и больше достигает умственных успехов? А высоко умный человек легко достигает духовности и высоких душевных состояний? То есть «зелёное» внизу, над ним «синие», а над этим и «красное», внутри одного тела Человека, перетекают, совместно поднимаясь вверх и превращаются в новое своё же состояние, но уже другого цвета, то есть, по-вашему, качества?
Веня: о-о, да, коллега, вы прекрасно схватили мою главную мысль! То, что наш Николай уже дважды кавалер стальной звезды Передовика детдома за физический труд с лошадьми и за то, что просто великолепный охотник, это ещё и значит, что у него гигантские горизонты умственного развития и чем быстрее он начнёт заниматься умственным, высоко производительным трудом, тем он быстрее и большего в своей жизни достигнет !
Анастасия недоверчиво: и в какой это отрасли умственного труда наш дорогой Николай сможет усердно работать и что-нибудь большого, существенного достигнуть?
Веня широко улыбнувшись и подбодрив поникшего Николая своим взглядом: для начала, как первая ступень, он отличный ветеринар уже сегодня и вчера. Я в этом вам свидетельствую. А это, согласитесь, умственный труд. С этой первой ступеньки ему рукой подать до районного сельского фельдшера по деревням. Затем, подучившись в институте заочно, как вы уже это делаете, практикуясь сами, здесь же, в Череповце, он мог бы быть младшим врачом, как я, в своё время, на первой мировой войне в госпитале. А затем он сможет стать и старшим врачом, например, батальонного лазарета.
Анастасия успокоившись: хорошо, я согласна с этим примером. Ну вот как быть с другим ленинским тезисом: «...коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память и разум знанием всех тех богатств, которые выработало всё Человечество!»
Веня: профессиональный библиотекарь, каким вы станете, уже вскорости, может тезисно, формульно, объять огромное информационное поле научных достижений Человечества. Но профессиональный ветеринар или даже врач-профессор
не сможет и будет просить об этой услуге именно вас.
Басок из зала, резко, громко и не довольно: это что получается, библиотекари, в процессе построения коммунизма, самые главные спецы, что ли?
Веня: ну для нас с вами здесь и сейчас — это да. Я свидетельствую и Ломоносов тоже, по книгам Макаренко, сколько они нам помогли наладить работу в детдоме всех наших отрядов. Ты, товарищ Борейкин, поэтому сто пудов прав. Вот как не просто складывается тактическое движение к коммунизму! Вот даже возьми наш Добровольческий Коммунистический Праздник сегодня, когда 15 наших прекрасных коммунаров, ударников, общественных активистов только что ушли по призыву Бати на возрождение целого города! Но при этом никто, или, почти никто, из всех вас присутствующих не знает, что уже два года Анастасия Львовна и два её культ-просветных отряда, по 30 девчонок, работают в череповецкой библиотеке над улучшением её фонда книг, составлением новой картотеки, большого каталога, улучшением её интерьера. А вот эта (тут Веня показал на нагрудник вовчика-профессора) третья стальная звезда у Анастасии лично из рук Шелеста, за то, что она добилась высылки в череповецкую городскую библиотеку из Москвы, в прошлом, 1945-м году, 232-х новых советских книг. Затем наша Валентина Степановна, как-то с фронта привезла две тонны книг на самолёте и вот два наших отряда Анастасии привели их в пользовательский вид, а там было более 1000 штук наименований. Так что Григорию Григорьевич грех сегодня грустить - 60 наших самых лучших и умных девчонок, уже 2 года подряд, пристально опекают город через улучшение его библиотеки как храма Знаний всего Человечества!
Все в зале: ого! Молодцы! Здорово! Ай да Тоська! Ай, какие у нас молодцы-девчонки!
Веня: вывод у меня прост, нам всем по третьей или по четвёртой специальности, надо быть библиотекарями для своей первой и второй специальности. Но человек у которого библиотечное дело по первой специальности - это высочайшая ценность в нашем советском социалистическом обществе, даже ценнее врача.
Зал с нескольких сторон: да не может быть...деда ты загнул за Таську...да хлеб всему голова…вот ещё...как это?
Веня довольный сел на своё место в первом ряду.
Ломоносову понравилось состояние зала, потому что оно давало возможность и завершить этот прекрасный и высоко результативный, настоящий, добровольческий, образовательный, культурный, коммунистический диспут.
И потому, что в заключении он мог вернуть, как всегда, свой главный любимый тезис: камо грядеши.
Куда идти нам всем, дорогие мои товарищи, уже сегодня, завтра, чтобы через 50 лет уверенно и смело придти в Коммунизм?
Ломоносов встал и с удовольствием начал подводить черту: «Камо грядеши?» — это вопрос «Куда идёшь?» на старославянском. Его задают, чтобы человек задумался, правильным ли путём идёт он по жизни? Всё ли он рассчитал? Все ли трудности он увидел? Правильно выбрал свою Главную Цель всей своей Жизни?
Благодаря нашим прекрасным докладчикам, особенно профессору (зал с удовольствием оживился и весело похлопал в ладоши), мы узнали, что уже больше четырёх лет у нас с вами была и есть до сих пор, прекрасная ячейка Ленинского Коммунизма. Но с другой стороны, нам нельзя останавливаться на достигнутом — нам надо идти дальше и здесь, благодаря нашему любимому деду Архимеду, мы получили сегодня очень ценный новый целе-указатель: от нынешнего массового физического труда, нам также, коллективно, с высокой коммунистической дисциплиной и самоотверженностью, надо переходить к массовому интеллектуальному труду!
Как это сделать? Потому что, честно говоря, в Марьино-Первомае, в Витебске, да и в Череповце, сейчас не до массового интеллектуального труда. Сейчас, на повестке дня там простое человеческое выживание, тот самый наш Спартанский Агогос, с которого мы начинали в Череповце, в октябре-ноябре 1941 года.
Следующий диспут сделаем именно по этой теме: как от массового высоко продуктивного физического труда, нам всем, перейти к массовому ещё более высоко результативному интеллектуальному труду?
Спасибо за внимание! Разойтись по рабочим местам!

Часть двадцать четвёртая: после войны. Снова дома.

* * *

Да, по-факту, а не де-юре, Великая Отечественная война для всех первомайцев Зосимы, Вени и Фиммы, всего отряда Гризодубовой, закончилась к 16 сентября 1944 года, когда Кулибин, Кантемирович, Ломоносов, Пальчиков, Железяка, Турусов и ещё шестеро бывалых коренастых плотников, разом опустили на землю свои большие вещмешки с плеч, с торчащими из них ручками двух топоров, возле пяти, оставшихся в живых после фашистов, избушек Марьиной Пустоши.
А от их родного посёлка Первомай, в 9 км западнее, не осталось, из 60 построек до августа 1941 года, даже одного домика. Война сожгла там всё, что только смогла.
Поэтому приходилось начинать даже не с нуля, а из Марьиной настоящей Пустоши, из той самой, из которой мужики пришли к Вене в Первомай, летом в 1940-м году. А ещё точнее, начинать приходилось из более низкого, чем ноль, «минуса» - восстановления Марьиной Пустоши до уровня 31 декабря 1940-ого года, а потом уже переходить к возрождению посёлка Первомай: с пожарища - до уровня 21 июня 1941-ого года. Вот так, эта адская война отбросила жизнь людей назад в прошлое. Далёкое.
Ломоносов с удовольствием проектировал новую Марьину Пустошь, свою малую родину. Опорными точками проекта, конечно были колодцы, которые, к радости всех, не были засыпаны, только, если уж совсем не обложенные, старые, сами по себе, внутри самозадвинулись, земляными валунами в бок и заглохли.
Самый лучший колодец, конечно, был у старосты, того самого, кого и след простыл, вслед за отступавшими немцами. Он был роскошно выложен внутри кирпичом и был самым глубоким с самой чистой водой. На него просто поставили помпу с шлангом до казарм у леса, привезённую с череповецкого аэродрома третьим рейсом 23 сентября 1944 года. Первую свою жилую казарму упёрли чуть в лес, убрав потом в неё всех жителей из покосившихся от горя, как говорила бабуля, избушек. На их обогрев дров не хватало, да и печи все перестарились так, что в этих избах жить было просто опасно.
Третьим и всеми последующими авиарейсами Зосима передавала ресурсы по списку Ломоносова.
Когда первая казарма, полу-блиндаж, как в Череповце с окошками под крышей, была готова на 50 мест, что давало жильё для двадцати семей, то прибыли 12-ть жёнок Первостроителей-восстановителей Марьиной Пустоши с детьми, что по старше. Тут же, в казарме, расселили деда, бабулю и внучку, и трёх пришлых женщин с двумя подростками.
А дальше, уже как по накатанной: блиндаж за блиндажом, ангары, склады с конторой, гаражи, лазарет с баней. В конце октября 1944-ого прибыл, как говорила Зосима, второй десант, в двадцать работников.
Освободившиеся мужские вакансии в Череповце, в детдоме, занимали старшие ленинградские и партизанские подростки комсомольцы. Все понимали — главное запустить продовольственную базу для Ленинграда.
Новостройки в Марьино ушли все к лесу, а старую площадку села начали переделывать под полевой аэродром, что было более важно и практично.
К 9 мая 1945 года, четыре подряд трудовых десанта, успешно трудились в Марьино (слово «пустошь» Валентина, при оформлении Суроватым, нового поселения в Ленинградском облисполкоме, опустила).
И главным словом в это весеннее время было — посевная. Большое поле в 15 гектаров, было только рядом с пожарищем посёлка, поэтому Фимма с волчиками «шалуньей» и «философом», тремя своими корневыми фризами-лошадьми, была здесь на постое, уже с 1 апреля 1945-ого года. А Веня с Зосимой аккуратно выводили всю череповецкую базу детдома на траекторию плавного перехода в Марьино, вместе с Шелестом. Тот помалу принимал у них детдомовские дела, его могучую материальную базу, жалея об утрате такого гигантского человеческого потенциала. Но его просто ошеломлял тот новый, после военный дух, который так и дышал из Зосимы, Рути, Тюти, Вени и всех других детдомовцев. А самое сильное впечатление в редкие прилёты, уже из Ленинграда в Череповец, у Шелеста были от самой Валентины Степановны Гризодубовой. Она уже смотрела на годы вперёд, при этом слегка посмеиваясь с собеседниками от своего великолепного делового настроения.
Как тогда, 18 августа 1941-ого, она шокировала Шелеста дыханием войны в упор, хотя и по телефону. Так и теперь, в октябре-ноябре 1944-ого, она, с удовольствием похлопывая его по плечу, настоящим светлым, радостным взглядом, дарила ему уже чисто после военное настроение мирного, восстановительного, созидательного строительства, хотя война ещё клубилась, грохотала, но догорала своими сражениями в Германии.
Валя: ну что товарищ Шелест (сказала она ему на встрече 18 ноября 1944 года), привезла я тебе, дорогой мой Григорий Григорьевич, партийное задание Ленинградского обкома нашей родной коммунистической партии, помочь с восстановлением железнодорожного пути из Череповца через Тихвин, Волхов, Шлиссельбург в город-герой Ленинград и начать поставлять по этому пути эшелоны леса на обогрев города зимой. Есть поближе лес, но там нет людей. Вместе, помалу возьмёмся, а сейчас садись и поедем втроём в ваш Вологодский обком за помощью нашему герою Ленинграду.

А в это время, 15 апреля 1945 года, Фимма собирала в первом своём блиндаже-казарме в Марьино мирный сельсовет, с одним только вопросом: сколько и чего сможем посеять в этом году? Присутствовали все, даже два её волка, «шалунья» и «философ», которым она сделала намордники, пахнущие ошейники и поводки, оба уже выросшие, и окрепшие только благодаря её усиленной медицинской обработке старых ран и охотничей кормёжке сырым мясом.
Присутствовало семьдесят пять сельчан. Тот же самый дед с бабкой и внучкой, трое мамочек с двумя тринадцатилетними детьми, из Старой Мыксы, в которую попали три бомбы и остались там только развалины, хотя она была до 21 июня 1941 года железнодорожной станцией. И мимо неё Веня, впервые, 25 июня 1941 года, ехал на десяти телегах в Волхов.
Из старых первомайцев: мужиков только двадцать семь, вместе с пятью 17-летними парнями. Мамочек двадцать одна. Детишек от 9 до 16 лет было семнадцать душ. Все были у Фиммы одеты, обуты, сыты, со всеми необходимыми инструментами за поясами и ножами в голенищах.
Фимма уже много раз охотилась со своими волчатами и улов у неё был всегда хорош: несколько зайцев, перепелов и уток. Крупной дичи не было, потому что фрицы выбили в лесах всё. Поселковый пруд, оказывается, кишил рыбой. А куда ей было деться? И рыба здорово помогала выжить всем в это голодное время.
Семян практически не было. Ни зерна, ни гречки, ни капусты, а тем более льна, помидор, огурцов. Хотя, тут Фимма вспомнила, как Веня научил череповецкие продовольственные отряды, в теплицах, собирать каждое зёрнышко в огурцах, в помидорах, в тыквах, в яблоках и в грушах. И сколько их там у него собралось с 19 ноября 1941 года? В теплицах они научились получать до трёх урожаев в год, благодаря печному подогреву, селекционированию лучших сортов, внесению органических удобрений. Овощи и фрукты, это понятно. А хлеб, зерно, как с этим быть? Хотя бы гречка…
Да, это были вопросы, но пока без ответов. В тишине было слышно дыхание семидесяти пяти душ в тёплом блиндаже с накатом, при маслёнках, слегка коптивших.
Фимма: ладно, утро вечера мудренее. Думайте все. Ищем все вместе выход, что сеять?
В своих шубах волкам было ещё тепло, поэтому втроём с Фиммой, они спали на сеновале. Четвёртой приходила к маме Фимме её родненькая Железяка, без которой Фимма истосковалась в Череповце. Волки, подумав, приняли её в стаю и к своей маме Фимме, которую они называли по своему «Ррррыччаа», допустили.
Валя, получив через Зосиму, проблему Фиммы, и посмотрев на Суроватого, в его глазах чётко прочитала ответ — зерно на трофейных немецких складах. И они начали самолётом обследовать все такие склады, большая часть из них, естественно, уже была захвачена и полностью растрофейена, аж до гвоздика, нашими же войсками. Но войска ушли на запад, в Германию. Пригодились старые партизанские связи в Белоруссии и оттуда Вале подтвердили, что есть, как минимум, семь таких потайных немецких лесных складов за Витебском, замаскированных и наверное сильно заминированных. При слове заминированных, Суроватый вздохнул и пожал плечами: кто не рискует, тот не пьёт козье молоко кружками!

Апрель 1945-ого Валя пролетала челночными рейсами из Белоруссии в Марьино и обратно, с его полевого аэродрома, так умно созданным всё тем же дядькой Ломоносовым, как она его теперь в шутку называла за первые густые усы.
Белорусские партизаны, при первой же встрече, с тоской в глазах, спрашивали за своих детей, отданных Вале более 900 душ со своими мамками в 1942-1944 годах. Валя, спокойно смотря им в глаза, отвечала: садись в самолёт, поехали, заберёшь их домой. Бывалые командиры партизанских отрядов, терявшие в этой страшной войне целые деревни с сотнями людей, были сильно поражённые таким ясным и чётким её ответом. И поэтому были готовы для неё трудиться в пыль и в прах. Но возникла другая проблема: более пятисот белорусских детей, из тех 900, стали за войну полными сиротами — родители оба, у них погибли в ожесточённых боях 1944 года. Опять же Валя, спокойно смотря командирам в глаза, отвечала: у меня таких 8500 детей-сирот, так что ваших 500 детей мне принять легко. Ваши такие же мои, как и все мои остальные, ничем их мне не различить.
Но забрать своих 465 детей с мамочками белорусские партизаны, естественно, захотели. Валя была только рада, как и Зосима, поэтому тут же помогла своими челночными рейсами тремя самолётами «Ли-2» со своими лётчицами-ленинградками. Из Череповца в Витебск летели колонной, друг за другом, в три самолёта, 682 километра с детьми и с мамочками. Садились на витебском аэродроме, отдавали с огромной радостью, встречавшим своих родных партизанам. Затем партизаны грузили в самолёты запасы секретных немецких трофейных складов, прежде всего, зерно, по три тонны в каждый самолёт мешками и они теперь спокойно и радостно для Фиммы, обратно летели до Марьино. Здесь садились и разгружались, а, потом, уже пустые, летели в Череповец за детьми. Всего удалось привезти в Марьино 18 тонн зерна. Для первого посева на 15 гектарах надо было примерно 4 тонны пшеницы, остальное можно было перемолоть на муку для свежего хлеба.
Только к 1 мая всё срослось и начали посевную по уже перепаханному лошадьми полю. Сеяли вручную, Ломоносов успел придумать сеялку только в самом конце июня, не было сварки, поэтому потратили ещё полторы тонны на досевку дальней части поля. Потом начали вносить органические удобрения с тех же немецких складов.
Практика теплиц, великолепно отработанная в Череповце, сподвигнула первомайцев заняться ими в Марьино, сразу после посевной. Рядом, возле поселкового пруда, начали строиться первые прогоны больших теплиц на склоне холма, в связи с чем, начала появляться и новая поселковая застройка с группой своих жильцов.
А само Марьино превращалось в хороший, но грунтовый пока аэродром, складскую базу, системную опору для дальнейшего похода в будущее.
Прогнозы на урожай пшеницы к концу лета, начали постоянно тормошить психику Фиммы и Ломоносова. Кто-то говорил, дай Бог, хоть семь тонн с гектара, а кто-то «пугал» 35 тоннами с гектара, что было не реально. Или нет? Задумались над этим. И надо было сразу готовить новую уборочную технику, косить косами 15 гектаров было бы очень трудоёмко. Нужен был ток и зернохранилище. Всё было нужно на пепелище войны. Гвозди, топоры, косы, вилы, лопаты и много другого. Но всему головой — хлеб!

Валя, уже в мае 1946-ого года, в Череповце предложила Зосиме не забывать про кооперацию с Витебском и белоруссами. Привезли в Витебск самолётом Шелеста, сделали большую встречу партийно-хозяйственного актива.
С гордостью Валя дала слово перед всеми собравшимися участниками, своей настоящей подруге Зосиме с докладом по опыту поселковой и детдомовской работы. Затем Валя передала присутствующим свой личный опыт создания военно-полевого лагеря и организации тыла в Первомае, Киришах, Волхове и Череповце. Рассказала с большим внутренним удовольствием, о процессах возрождения из пепла Марьино и Первомая. О новой молодёжной трудовой смене в 10000 настоящих молодых коммунистов, которых она со своими товарищами-первомайцами спасла с 1941 по 1944 годы.
Весь зал витебского обкома партии, заполненный до отказа в 3000 коммунистов-партизан, бывалых воинов с замиранием сердца слушал Валины слова, и слёзы стекали по молчаливым суровым лицам. Спасибо, что спасли!

ЭПИЛОГ.

Наши дни 21 века. Выводы и проекции.

* * *

Это была самая большая Жизненная несправедливость, как она мне, мрачнея, говорила. Она хотела знать и гордиться своими Корнями. Получать от них моральную силу и уверенность в каждом новом своём завтрашнем дне.
Я много раз спрашивал её об этом, не навязчиво, в дни её хорошего настроения. Когда она, отдохнув от тяжёлой работы медицинской сестрой медицинского пункта в городском обществе слепых, могла сидеть дома, например, в субботу, утром на диване. А на плечах, как воротничок, держала рыжего кота Матвея, а рядом, на руках, его подружку Машку, в квартире с широко открытым балконом к цветущей акации перед трёхэтажным домом, которая просто предлагала нам свои цветущие ветви, понюхать себя с балкона. Хотя великолепный аромат и так заливал собой наши комнаты.
Мама Люда объясняла мне, что огромная тьма накрыла тогда в 1941-м году всю нашу страну. Тьма, сквозь которую увидеть и просто понять живые человеческие судьбы сейчас, в 1993-1994 годах, всего 50 лет спустя, практически не возможно.
Экстраполяция - это чисто научный термин прогнозирования или реконструкции событий по каким-либо косвенным, вторичным признакам, на основании некоторых малых данных.
Например, если вы знаете, что было «дважды два» как "2х2", то вы никогда не ошибётесь, что речь идёт в фразе "дважды два" именно, как об умножении, и результат будет "четыре". Если вам говорят в быту "дважды", то вы практически не ошибётесь, если в ответ своему собеседнику скажите - "два четыре".
С 90% вероятности правильного ситуационного ответа.
Естественно, при построении Родового Дерева Семьи, ситуаций типа "дважды два четыре" крайне мало.
Зато есть огромные, внешние массивы неточных, непонятных данных. Поэтому здесь экстраполяция требует высочайшего уровня развития ума. Для стандартных людей это практически не возможно, не реально в принципе.
А для моей Матери, у которой с 1991 по 1996 годы, в рабочий день, было на приёме, в медпункте, до 20 слепых-инвалидов с родственниками (сам много раз присутствовал как помощник) "семейные экстраполяции" - это были задания практически каждого такого дня.
Специфика слепых людей-инвалидов вообще возводила каждую жизненную сложность "в квадрат" и даже "в куб".
Такая практика позволяла ей по другому видеть Жизнь, её факты, прерывание в последовательностях фактов, искажения фактов ложью, двусмысленностью.
К моему сожалению, за прошедших всего, 50 лет жизни мамы Люды, её мама (моя бабушка) Элла вообще старалась не говорить о войне, для неё, как самой настоящей семейной трагедии. Они просто с Петром (отцом Люды) каждый раз на
9 мая, вплоть до своей смерти в 2002 году, надевали все свои ордена и медали, обязательно ходили на свои местные митинги Победы в сёлах, агитировали за Сталина и советскую власть, как все настоящие фронтовики Великой отечественной войны.
Бабушка долго хранила у себя старые фотки Гризодубовой Валентины Степановны и всегда загадочно помалкивала, когда Люда, девочкой, затем постарше, старалась расспрашивать — а кто это? Но всегда лицо Эллы озарялось улыбкой и она просто отмахивалась.
Элла, с 1945 года, после окончания войны, больше никогда с мужем и тремя детьми не жила в больших городах. Была увлечена домашним сельским хозяйством, слыла всегда активнейшим коммунисткой-партийным организатором на Сахалине, потом на Целине, потом на Кавказе. Потом она с 1982 года переехала, в Полтаву, в Украину, в пригородное село Мачехи и там тоже начала вести сельскую коммунистическую партийную организацию 10 лет подряд.
Но моей маме Людмиле категорически не нравилось, что она не знает родителей своей мамы Эллы - а Элла ей всегда в ответ, просто молчит. Люда всё время чувствовала, а иногда очень ярко, что "там" в прошлом, они были не просто очень хорошими, а именно неординарными яркими людьми.
Поэтому она сама начала "ворошить" архивы СССР своими письменными запросами. Но подоспела Перестройка 1985-1991 годов и на неё, как на профессионального библиотекаря, литературоведа, культуролога, архивиста, обрушилась такая гигантская волна новой, не коммунистической информации, типа выпусков журнала "Огонёк", «Новый мир», книг Солженицина, газетных воспоминаний репрессированных или их родственников, что она, в какой-то момент, отшатнулась
от этой темы - Судьбы её Деда Вени и её Бабули Фиммы.
Слишком колоссальная разница была между тем, как СССР описывал это, тонкими (порой уж слишком тонкими, еле видимыми) золотыми линиями и как огромными яркими, кричащими чёрными мазками, вопила об этом горбачёвская Перестройка, а затем Ельцин-Овская петля времени своим анти коммунистическим пафосом 1991-1999 годов в СНГ.
Люда, в какой-то один день, поняла, что не может быть ПРАВДОЙ, ни первое, ни второе. Даже военные и партийные архивы настолько подчищенные с 1945 по 1985 годы брежневцами, даже спецхран КГБ, и более всего - именно спецхран.
Александр Широкорад, ведущий военный историк блокадного Ленинграда о таком же своём душевном состоянии, как у моей мамы, писал так: "В хрущевско-брежневские времена нас уверяли, что врага остановили ленинградские большевики. Это меня ещё в школе наводило на крамольные мысли, что, мол, в Киеве, сдавшие его за месяц 1941 года, коммунисты были 2-го сорта, а в Минске, сданном на шестой день войны, вообще была тупая парт-некондиция? А сейчас либералы 1991 года с лёгкостью утверждают, что немцев остановила «питерская интеллигенция». Она-де была рафинирована сталинскими репрессиями особым способом. Мол, послушали немцы Шостаковича и Ольгу Берггольц и сразу остановились наступать на Ленинград."
Люда однажды поссорилась об этом с мамой Эллой: почему ты от меня всё скрываешь? Почему я ничего не знаю про Деда и Бабушку? Где ПРАВДА? Как жить не зная её? Кто наши предки?! Мы потомки кого? Но её мать Элла была категорически непреклонна, намекая на застенки НКВД-КГБ.
Тогда Мама Люда решила для меня, своего сына Ивана, создать из звуков Вселенной, как она, улыбаясь, говорила, свою семейную Легенду-Быль о моём прадеде Вене и прабабушке Фимме, которые, как она считала, жили и работали в Ленинграде врачами на городской станции скорой помощи.
Увидеть своей Светлой Душой, сквозь мрачнейшее время войны, что с ними было дальше, после войны, у неё не получалось. Действительно, как тогда, 26 августа 1939 года на пригорке у посёлка — пока было Солнце Жизни - можно было видеть из нашего времени, как люди жили тогда, всего 57 лет назад, экстраполируя тенденции, хорошо зная характеры людей, неся в себе гены этих людей, получая откуда-то сны о них или про них. А если долго думать о прошлом (смотреть в бездну), то и бездна начинает смотреть в тебя. Начинается твой диалог с бездной тет-а-тет.
Главное, как говорила Мама, смотреть в прошлое только на то, что тебе действительно очень нужно, а не метаться умом без разбору. А там, в бездне прошлого, столько теней, что в миг погибнешь и о-черт-ст-вееешь.
Сегодня мне, 60-летнему, пожившему, что-то в своей жизни повидавшему, человеку хорошо понятно, что блокада - самая большая Героическая страница первой половины 20 века для Народов СССР. Такая же важная, как Сталинград, оборона Москвы, оборона Севастополя. А Сталин включал к этому списку ещё и оборону Одессы. Он своим приказом от 1 мая 1945 года №20 присвоил Ленинграду, наряду со Сталинградом, Севастополем и Одессой, звание города-героя.
Четыре величайших обороны 1941 года, две из которых наши предки с честью выиграли у фрицев. А оборона Москвы стала поворотным моментом во всей войне - с востока теперь наши предки, в декабре 1941 года, спустя полгода своих тяжких отступлений, пошли в уверенное наступление на запад в Берлинское логово фашизма.
Если бы не было репрессий 1934 и 1937 годов, то такого ужасного 1941 года в начале войны, а также выматывающей немецкой Блокады Ленинграда, просто не было. Для Победы стране нужно было профессиональное отношение к войне, а не политические игры с немцами — а кто кого перехитрит?
Для Победы нужно было адекватное восприятие действительности, а не метафизическое, псевдо-потустороннее.

Сравнение с Севастопольской блокадой 1854-1855 года напрашивается само собой - такое же Великое Мужество и Героизм русского народа. Из 16 тысяч моряков и трёх адмиралов Черноморки, никого не осталось в живых — все погибли в бою за 352 дня блокады Севастополя, проклятыми тогда навеки, англичанами, французами, итальянцами и турками.
А Балтийский флот СССР 20 века был ещё более легендарен. Штатная численность в 1940 году была 120 тысяч моряков и офицеров. Нет сомнений, что большая часть из них, возможно 98%, погибла в боях за Ленинград. Особенно морская пехота. У фрицев, по их данным, за 900 дней погибло 590000 солдат и раненных около 890000 человек. Вернулись в строй повторно, из которых, чуть больше половины. Остальные навсегда застряли инвалидами в тылу.
Все 275000 ополченцев-рабочих с ленинградских заводов врятли могли выдержать лобовые встречные рукопашные бои с матёрыми профессиональными немецкими военными, а вот военные морячки, для немцев как «чёрная смерть», даже ножи прекрасно метали на дистанции и уложить врукопашную два, а то и три фрица за бой, они реально могли, а потом ещё и подранить автоматной очередью по ногам "пяток" драпающих бегущих фрицев - тем более.
В блокадном Ленинграде день шёл за десять нормальных: сто дней были равны 1000 по своему ужасу и количеству потерь. У людей были сплошные психологические аффектации - столько горя обрушилось на них, столько родных и близких похоронено всего за месяцы. Раньше на такие серии похорон уходила вся жизнь.
Историк Широкорад говорит о 250 снарядах и бомбах в сутки по Ленинграду. А если фриц-бомба весила в 700 кг, а снаряды до 300 кг? Площадь города в 1940 году 770 квадратных километров. Немцы поджали, уменьшили осенью в 1941-м почти на 160-т. Поэтому плотность вражеского огня вообще не допускала спонтанного, обычного человеческого поведения, а тем более нормального образа жизни.

Проекции: в чём польза Героики войны 1941-1945 годов для нашего дня?
Мы тоже сейчас в войне. Её интенсивность чрезвычайно высока. Эта война иного рода, но она есть "сын", плоть от плоти, той войны, гитлеровской. Всосавший, интегрировавший в себя тысячи пленных "умных" гитлеровцев, весь Дикий Запад - от Америки и до финнов - не мог не родить эту войну 2022 года, начавшуюся, по факту, в апреле 2014 года в Донбассе, именно, как месть за 1945-й наш Победный год над немецким фашизмом.
Я уверенно считают её Третьей Мировой войной. Байдено-сатанизм не просто высшая, продвинутая, модернизированная форма германского фашизма 1934-1945 годов. Это проблема с корнями уходящим в самую глубь Цивилизации на миллионы лет назад. А Человеческая Цивилизация, действительно, становилась миллионы лет, а не 2000 или 5000 лет, как, якобы, нам внушают псевдо-учёные. Что якобы, цивилизованность вдруг началась у древних греков, от которых умными стали, вдруг, за столетия, все остальные народы. Но Умность - это не чума. Заразится Умом от других людей не возможно.
Мама Люда об этом чётко знала - благодаря своим генам от Вени и Фиммы, что у нашей Цивилизации, начиная от её корня у центрально-африканского озера Виктории и до самого Ленинграда - не менее 2,9 миллионов лет истории развития. Спросите у Хомо хабилуса, человека умелого, который тогда, каждый день боролся с альфа-самцами шимпанзе.
Поэтому только самоорганизация снизу, от Общин в регионах, поддержанная такими как Валентина Гризодубова, настоящим Героями народа, живущими для него, а не для себя, даст нам Победу в Третьей мировой войне.
Только такая форма Общества даст нам тотальную победу над сатанизмом и его приспешниками.

Пост скриптум.

Мой текст может быть оцифрованным через ИИ (искусственный интеллект), как, например, это было с художественным фильмом "Чебурашка" в 2023 году, в России собравшим более 7,5 млрд. рублей кассовых сборов, наиболее,
из всех новых с 2020 года, российских кинолент в стране. У меня есть чёткое понимание как это сделать - я работаю с ИИ... Я хорошо понимаю какие невероятные, захватывающие вещи может ИИ в Искусстве, в стиле "фантастическая реальность" или "реальная фантастика". В том числе при экстраполяциях, ставших, по Б.М.Пастернаку, настоящей
"Магией Идеализма". Магия Идеализма должна быть Шедевральной. Киноискусство в этом преуспеет лучше других форм творчества.
С заинтересованными Художниками я готов говорить и способах кино-проду-цирования и без-госбюджетного финансирования. Может быть для успеха - это самое важное - личная заинтересованность!

С уважением к читателям, Купка Иван Иванович.
Окончено в день своего рождения 27 сентября 2025 года.

ВОЕННАЯ ХРОНИКА ИЗ ИНТЕРНЕТА.

* * *

1. "Ленинградцы вступили в бой с фашистской авиацией в первый же день войны. В ночь на 23 июня орудия батареи, которой командовал старший лейтенант Пимченков, меткими залпами сбили бомбардировщик „Юнкерс-88“. Из 12 бомбардировщиков, шедших на Ленинград со стороны Карельского перешейка, гитлеровцы на подступах к городу потеряли 5. После этого памятного для фашистов налета они в течение месяца не появлялись над городом…" (Я. Кекало. Советские зенитчики. М., Воениздат, 1959, стр. 51).
2. Первый большой авианалёт произошел в ночь с 6 на 7 сентября, и первые бомбы попали в два дома на Невском проспекте. 38 человек было убито и ранено. 8 сентября было уже два авианалёта. Когда стемнело, 23 бомбардировщика Do-17Z второй эскадры KG2, сбросили контейнеры с зажигательными бомбами. Разбомбили Бадаевские продовольственные склады, уничтожив 3 тыс. тонн муки и 5 тыс. тонн сахара. Это ленинградцы восприняли очень тяжело.
3. В течение 9 сентября в Ленинграде восемь раз выли сирены воздушной тревоги, а затем в ночь на 10 сентября последовал новый налет 20 бомбардировщиков. Возникли 80 пожаров, были разрушены кондитерская фабрика и Ждановская судоверфь. Одна бомба взорвалась на Кировском заводе. Повторно бомбили Бадаевские склады.
Из дневника В.Инбер за 10 сентября:
«Сгоревшие Бадаевские склады — центральная кладовая Ленинграда, его «продовольственное сердце». Зловещий дым, жирный, слоистый и тяжелый, — это были горящий сахар, мука, масло…»
4. Днём 10 сентября на город, по данным службы МПВО, было сброшено 69 тяжелых фугасных и около 1800 зажигательных бомб. Так, на завод оптических приборов, где выпускали ручные гранаты и детонаторы для мин и ремонтировали оружие в одну только ночь было сброшено 300 зажигательных бомб.
5. Из воспоминаний блокадника Артема Кресина: «Во время этих бомбежек, наряду с фугасными бомбами, высыпалось большое количество зажигательных бомбочек. Я видел такие зажигалки, 30-40 см в длину, диаметр около 5 см, весом – около килограмма. Покрашена серой краской. При ударе об твердый предмет в ней начинал разгораться термосостав, и она сгорала сама и поджигала все способное воспламеняться. Для них и были подготовлены на чердаках и вода, и песок, и асбестовые колпаки. В большинстве случаев их или гасили на месте, или сбрасывали во двор на землю, где она догорала. Иногда немецким летчикам было лень выбрасывать эти бомбочки по одной, и они сбрасывали их целыми кассетами».
6. «Уже с самого начала впервые были применены «зажигалки» крупного калибра Brand C50A, начиненные смесью нефти, бензина, чистого каучука (или полистирена) и фосфора. Данная горючая смесь имела огромную температуру горения и в то же время не поддавалась тушению водой. Часть мелких килограммовых бомб была оснащена гранатками, дававшими взрыв в конце горения, что приводило к потерям среди бойцов МПВО и граждан, которые, согласно распространенным инструкциям, брали их клещами и опускали в бочки с водой или песок».
7. «Обычная фугасная бомба, даже большого калибра, была в первую очередь рассчитана на разрушение железобетонных и кирпичных сооружений: мостов, бункеров, дотов и дзотов, промышленных объектов. При падении на улицу, она сначала врывалась в землю, а уже потом происходил взрыв с большим выбросом грунта. Мина же, сброшенная на парашюте, плавно опускалась на поверхность и детонировала над ней. Вся взрывная волна, образованная почти 700 килограммами тротила, при этом шла горизонтально. Иногда подобные взрывы приводили к уничтожению целых кварталов. Часть мин была оснащена взрывателями замедленного действия, поэтому взрывы на ленинградских улицах гремели до утра».
8. С 21 сентября 1941 года немцы против Ленинграда стали использовать мины и бомбы, весом в 1 тонну, и с детонаторами замедленного действия. К счастью, не все бомбы взрывались.
9. Три дня подряд 21, 22 и 23 сентября 1941 года была серия массированных авианалётов на объекты Кронштадтской военно-морской базы и корабли Балтийского флота. Участвовало до 400 германских самолётов.
10. В составе 1-го воздушного флота Люфтваффе первоначально было более тысячи самолётов. А Жуков в свой приезд в Ленинград 10 сентября (дата из его воспоминаний) принял советских 268 самолётов, из которых исправных было всего 168, и из них только 13 бомбардировщиков и два штурмовика ИЛ-2. Ворошилов почему-то не знал о наличии двух авиадивизий в Тихвине. Их обнаружил маршал Кулик. А был, говорят, и позитивный пример - действия небольшой эскадрильи в Ханко, сбившей 54 вражеских самолёта, скорее, финских, чем немецких.
11. Ещё 17 сентября на аэродроме Сиверская, что в 67 километрах к югу от Ленинграда, группировку люфтваффе усилили двумя группами 77-й эскадры пикирующих бомбардировщиков Ju-88A. И 19 сентября во время тяжёлых боёв на подступах к городу немцы нанесли по Ленинграду самый мощный авиационно-артиллерийский удар. Шесть раз бомбардировщики и штурмовики в сопровождении «Мессершмиттов» нападали на город, четыре раза днём и два ночью, сбросили более 500 фугасных и около 3 тысяч зажигательных бомб. Погибло, по разным данным от 540 до 1000 человек, всего больше в разбомблённом госпитале на Суворовском проспекте, и были повреждены, кроме госпиталя, Гостиный Двор, там были продуктовые склады, 80 жилых домов, Мариинский театр, три завода, в том числе, «Кировский», где раньше делали тяжёлые танки.
12. Из дневника В.Инбер: «20 сентября 1941 года. Вчера очень тяжелый день: много жертв и разрушений. В разных концах города гремело и рушилось. Вчера от зажигательных бомб горели больницы: Куйбышевская, Александровская и еще два военных госпиталя. От военного госпиталя на Советском проспекте (в предыдущей информации – на Суворовском, А.Т.) шел дым, как от горящей нефти. Вчера бомбы падали в Новой Деревне на рынок. Оттуда привезли пятьдесят человек.
23 сентября 1941 года: «… на Пушкарской шестиэтажный дом, прошитый бомбой от крыши до основания. Он так и стоит, треснувший сверху донизу. Крыша отошла сверху, как корка непропеченного хлеба. Немцы применяют новую тактику: бросают сперва фугасные бомбы, а когда здание разворошено и беззащитно, забрасывают его зажигалками».
13. У немцев был целый воздушный флот с превосходящими наших самолетами, с опытными пилотами, радиостанциями, системой авиаразведки и радионаведения. И противовоздушная оборона против них оказалась слаба. После налёта 19 сентября со своих должностей были сняты командир и начальник штаба 2-го корпуса ПВО (этот корпус, включающий зенитки, авиацию, аэростаты и другие подразделения, закрывал небо Ленинграда). У города было около 500 зенитных пушек, но часть из них в сентябре использовали против танков. И к тому же они технически устарели. Очень не хватало боеприпасов. И кроме технических, было немало организационных проблем.
14. С утра 27 сентября было три налета на Ленинград. По информации А.Сульдина, автора книги «Блокада Ленинграда. Полная хроника. 900 дней». Это был второй самый крупный налёт, в котором участвовало 197 самолётов.
От него же: всего в сентябре было 23 авианалёта.
По замыслу фюрера беспрерывные авиаудары и артобстрелы должны были сломить моральный дух голодающего населения и войск, оборонявших город.
15. В октябре налёты продолжились, но интенсивность их снизилась. Есть информация у Д.Зубова всего о девяти нападениях. Последнее - 30 октября. Ленинград ушёл на второй план. Главной целью стала Москва.
16. События ноября. Самое замечательное – сбили наконец-то немецкий бомбардировщик. «Самолет противника горящим упал в 22.18 часов 4-ого ноября в бывший Таврический сад. Из экипажа 2 человека сгорело и 2 выпрыгнуло на парашютах и взято в плен». По другим данным его сбили 5 ноября. И это имело огромное пропагандистское значение.
17. «В ночь на 5 ноября было подряд три налета. По советским данным, в первом из них участвовало 6 самолетов, во втором – 1, в третьем – 18. Пострадали сразу девять районов города. В общей сложности, по данным службы МПВО, на Ленинград было сброшено 54 фугасные и 3193 зажигательные бомбы. При этом 15 фугасок не взорвалось».
Удары наносились по военным объектам, по станции Московская-Товарная и Финляндскому вокзалу. Возникло 76 пожаров, погибло 16 человек, 63 получили ранения. Немецкий налёт к празднику Октября по городу революции состоялся.
Из боевого донесения штаба ПВО войск Ленинградского фронта от 7 ноября:
«На Ленинград бомбардировочный налет 6.11.41 начался в 18.00 и с перерывом в 23 минуты продолжался до 19.55. В налете участвовало до 19 самолетов противника, которые на высотах 5000–6000 м одиночками и группами по 2–3 самолета подходили к городу с юго-запада, через Среднюю Рогатку и со стороны Финского залива.
Бомбардировке подвергнуты: Выборгский, Фрунзенский, Куйбышевский, Приморский, Смольнинский, Дзержинский, Октябрьский, Петроградский районы города. Всего сброшено 59 фугасных бомб, из которых 10 не взорвались. Зажигательные бомбы не применялись. Убито 49, ранено 298 чел. Из пром объектов наиболее серьезные разрушения возникли на деревообделочном комбинате и на станции Московской-пассажирской. Отмечается применение противником бомб замедленного действия: одна бомба разорвалась через 2 часа 17 минут, другая - 5 часов 5 минут.»
В этом налёте немцы использовали контейнеры с осветительными ракетами («огромные «люстры» осветили улицы и проспекты ярче, чем днём») и, кроме фугасов и осколочных бомб, ещё «донные мины с ударным взрывателем, которые на площади свыше 50 квадратных метров, вызывали мощнейшие взрывы».
18. С 10 ноября налёты возобновились. А 13–14 ноября было подряд пять атак с участием до 40 самолётов. «В ходе этих авиаударов на город было сброшено около 350 фугасных бомб всех калибров и несколько тысяч «зажигалок». 15,16 и 19 ноября беспокоящие удары повторялись. Но бомбы, в том числе более 50 фугасных, сбрасывались с большой высоты без прицеливания.
«Действия советских истребителей ПВО, как всегда, оказались неэффективными».
Налеты на Ленинград продолжились и с начала декабря.
19. Всего, по советским данным, в период с 8 сентября по 30 декабря 1941 года самолеты люфтваффе сбросили на город 3509 фугасных и свыше 66 тысяч зажигательных бомб.
Противовоздушная оборона Ленинградского фронта была слабой: за октябрь – декабрь 1941 года над Ленинградом был сбит только один бомбардировщик – из донесений штаба ПВО Ленинградского фронта.
20. Но наносить мощные бомбовые удары на Ленинград немцам мешали:
- бои за Москву, отвлекающие значительные авиасилы;
- борьба с кораблями Балтийского флота,
- бомбардировки острова Котлин и кронштадтских фортов с береговыми укреплениями;
- боевые действия на Волховском фронте.
Да и там люфтваффе, из-за нехватки сил, оказывали своим войскам лишь эпизодическую поддержку. Сказалась и пассивная позиция Финляндии. И, хоть и не очень эффективная, но всё же ощутимая деятельность сил ПВО Ленинградского фронта и КБФ (краснознамённого балтийского флота). По крайней мере, зенитки и аэростаты не позволяли летать на низкой высоте для прицельного бомбометания. Большие авиаресурсы от Ленинграда отвлекала борьба немцев с флотом. Так по информации историка М.Морозова за шесть дней в течение 16 – 27 сентября в налётах на Кронштадт и корабли было двадцать ударов по 450 – 550 самолётовылетов, с большим количеством пикирующих бомбардировщиков Ju87. 21–го сентября было пять массированных налетов днём и один ночью. А 23 сентября налёт на корабли был самый большой. В нём участвовало 147 самолётов.
Но ядро флота уничтожить не удалось. Хотя зенитная артиллерия фортов и кораблей действовала «из рук вон плохо. Тоже можно сказать и об истребителях флота. По официальным данным сбито 14 самолётов противника… По немецким данным сбит только один Ju87». – писал журналист А.Б.Широкорад.
21. В ноябре немецкие самолеты продолжали периодически появляться над окрестностями Кронштадта и атаковали корабли в Финском заливе и устье Невы. Кроме того, что главные группы кораблей в Финском заливе боролись с авиацией и оттягивали немецкие ресурсы от города, группа кораблей стояла и в устье Невы и перекрывала зенитным огнём подлёты на низкой высоте.
22. Александр Сергеевич Трофимов. "Ленинград. Блокада. Артобстрелы и разрушения."
https://proza.ru/pics/2020/03/30/353.jpg
Вот что написал известный поэт Михаил Дудин, участник сражений и очевидец:

Весь Ленинград, как на ладони,

С Горы Вороньей виден был.

И немец бил

С Горы Вороньей.

Из дальнобойной «берты» бил.

Прислуга

В землю «берту» врыла,

Между корней,

Между камней.

И, поворачивая рыло,

Отсюда «берта» била.

Била

Все девятьсот блокадных дней…

23. Неудачный штурм сорок первого года, начатый Леебом, продолжил летом сорок второго Манштейн. Немцы здесь создали самую мощную на восточном фронте осадную артиллерийскую группировку из чешских, французских, немецких пушек в количестве более сотни, крупных калибров. На Ленинградском фронте - в треугольнике: Урицк – Ропша – Красное Село, она существовала до конца блокады и, кроме обстрела города, действовала против ленинградских дальнобойных и мощных орудий, располагавшихся, главным образом, на укреплениях и кораблях Балтийского флота и на Волховском фронте.
«Нигде больше на Восточном фронте после штурма Севастополя немцы не создавали такой серьёзной концентрации артиллерии большой и особой мощности», - пишет историк В.Мосунов.
«В середине января 1943 обстрелы Ленинграда снова усилились. Немецко-фашистское командование создало новую сильную артиллерийскую группировку юго-восточнее Ораниенбаума в районе с. Беззаботное. Среди её дальнобойных орудий крупного калибра появились: К5 «Леопольд» («Тонкая Берта»), 280 мм, она стреляла на расстояние до 60 — 80 км и 400 мм мортира «Толстая Берта» со снарядами по 900 кг. Для захвата Ораниенбаумского плацдарма и обстрелов Кронштадта и Ленинграда подвезли на нескольких составах батарею «Дора» с 807 мм пушкой под снаряды 4,8 и 7 тонн с дальностью стрельбы 39 / 48 км. Правда, сам Ленинград она не обстреливала.
«К октябрю 1943 года Вермахт имел под Ленинградом около 250 орудий, калибром свыше 105 мм. Основной целью немецкой артиллерии были военные и промышленные объекты, но фактически, артиллеристы Вермахта занимались только контрбатарейной борьбой. Главной целью были крупные корабли, как в Финском заливе, так и на Неве».
В 1943 году Ленинград обстреливали в целом 844 часа. И от обстрелов погибло 1410 ленинградцев и 4589 было ранено. Особенно ожесточенные артудары были в сентябре. Есть данные из немецких донесений в центр от командования 18-й армии. По немецкому донесению от 31 октября 1941 года: «Наиболее тяжелый урон нанесен следующим подразделениям (Кировского завода, А.Т.): металло-литейный цех, сверлильный цех, рессорный цех, штамповочный цех, 2-й механический цех. Бывший тракторный цех серьезно пострадал от пожаров. Временно были выведены из строя: 3-й механический цех, в котором изготовлялись корпуса для танков; цех по производству турбин, на котором в последнее время выпускали башни для танков, а также кузнечный цех. Менее значительные повреждения были нанесены местной электростанции и цеху по производству орудий. На верфи «Петрозавод» № 527 полностью сгорели два больших ангара. Сообщают, кроме того, о больших разрушениях Московского вокзала, учреждений, расположенных на набережной Невы, Путиловского завода: он уже проходил под названием Кировский, а также завода «Красный Выборжец».
Из донесения 17 ноября: «Завод «Электросила» (S 6) частично разрушен, так что работу может продолжать не в полном объеме. 1-я электростанция (Р 7 № 141) и газовый завод (Р 7 № 151), как сообщают, разрушены полностью. Нарушено газо-и электроснабжение в Московском районе. Завод по производству сыра и растительного масла жирокомбината (Р 7 № 836) и склады с его запасами на Обводном канале выгорели, как и Ленмолзавод (Р 6 № 941) и еще одно молочное предприятие. Частично разрушен асбестовый завод (К 7 № 643). Большие разрушения имеются на Кировском заводе (№ 461) и на «Красном Треугольнике» (№ 581). Сообщают, что подвижной состав, находящийся на путях, разрушен. Замечено много сгоревших и разрушенных товарных и пассажирских вагонов. Значительны разрушения вокруг Балтийского вокзала. В результате воздушного налета полностью разрушен большой хлебный завод (Р 6 № 819). Завод по производству линолеума и клеенки (S 6) более не работает, так как частично разрушен, и большая часть рабочих призвана в ополчение. Завод им. Молотова горел. Вследствие пожаров сильно пострадал завод им. Сталина. Военный завод «Прогресс», расположенный у Финляндского вокзала, а также завод «Красное Знамя» (К 9 № 398), по имеющимся данным, получили многочисленные повреждения. В Смольнинском районе и на Васильевском острове разрушения особенно очевидны».
24. Александр Широкорад, военный историк, писатель сообщает: "4 сентября 1941 года разорвались первые из 64239 артиллерийских снарядов, которые противник обрушил на Ленинград в 1941–1944 годах. 671 день Ленинград подвергался артиллерийским обстрелам. Не проходило и дня, чтобы немцы не стреляли по городу. Подсчитано, что в среднем в день по городу выпускалось 245 снарядов. Нигде больше на Восточном фронте после штурма Севастополя немцы не добивались такой концентрации артиллерии большой и особой мощности... Ленинградская корабельная артиллерия. В её составе линкоры «Марат» и «Октябрьская революция», крейсера «Киров», «Максим Горький» и недостроенный «Петропавловск». Главный калибр линкоров — 12 — 305-мм пушек, у крейсеров — 9 — 180-мм орудий. У «Петропавловска» было готово 4 — 203-мм пушки. Кроме этого было девять эсминцев и лидер «Ленинград», всего 41 — 130-мм пушка. Ещё восемь канонерских лодок с 3-5 — 100-130-мм пушками каждая. Даже очень краткое перечисление состава артиллерийской группировки как с одной, так и другой стороны показывает, что ничего подобного никогда не имело места не только на советско-германском фронте, но и во всех других операциях как Второй, так и Первой Мировых войн. Сотни орудий большой и особой мощности, тысячи тонн металла, выпускаемого за один залп каждой стороной — ничего похожего в истории не происходило.
Поэтому битва за Ленинград в 1941-1944 годах, может считаться и крупнейшим артиллерийским сражением в истории всего человечества.
Возросшее искусство наших артиллеристов при ведении контрбатарейной борьбы вынуждено было признать и немецко-фашистское командование. Так, в журнале боевых действий вражеского немецкого 768-го тяжелого артиллерийского дивизиона записано: "...14.04.42 г. активность русской артиллерии значительно повысилась. Наши батареи, ведущие огонь, немедленно подвергаются обстрелу противной стороны. Артиллерийская разведка противника кажется реорганизованной или вновь организованной. Возможно, более лучше осуществляется взаимодействие между артиллерией и разведкой".
22 сентября 1942 записано: «До второй половины дня дивизион четырьмя своими артиллерийскими выстрелами обстрелял аэростат наблюдения противника. И уже после второго выстрела, последовал ответный огонь противника по позиции второй батареи. В результате двух прямых попаданий: взорваны 71 граната и 46 снарядов. Повреждён поворотный механизм у третьего орудия, пять солдат получили лёгкие и тяжёлые ранения».